— Понимаешь, отец… — неожиданно сказал Рингил, — я однажды разговаривал с Эолом… то есть с Эолином. И он мне сказал так: «Я всегда был слишком гордым: никогда не хотел никому ничего объяснять. Я всегда ждал, когда другие сами поймут меня. А на это не стоит рассчитывать».
— С Эолом?! Но ведь… — Эдельхарн в растерянности смотрел на Рингила. — Ведь тебе ещё не больше двадцати, а Эола нет уже больше ста лет…
— Твой хозяин возродился, Эдельхарн, — сказал Келегорм, — и если вы встретитесь, он вряд ли он похвалит тебя за то, как ты оставил его сына Маэглина сиротой.
— Отец, суд начнётся через полчаса. Нам пора, — сказал Гил-Галад. — Случай, конечно, из ряда вон выходящий, но я за это время много общался с законниками, особенно с законниками-аданами — им всё же чаще приходится иметь дело с убийствами и безумием, — и могу сказать, что мне более-менее всё ясно и я готов вынести хотя бы предварительное решение.
— Хорошо, — сказал Маэдрос.
— Мы сделали закрытое заседание, как ты меня просил, — сказал извиняющимся тоном Гил-Галад. — Сначала мы хотели в башне на первом этаже, но потом дядя Тургон сказал, что лучше в саду.
— Да, в саду лучше, — сказал Маэдрос. — Артанаро, я благодарен тебе вне зависимости от того, что ты решишь. Правда.
— Ну… — сказал Пенлод, — теперь-то ты понимаешь, почему мы здесь.
Они сели вместе на скамейку под цветущей рябиной. Аргон понял: Пенлод имеет в виду как непосредственный повод, по которому они собрались в этом саду в Гаванях Сириона, так и все последствия гибели Финвэ вообще.
— Да, — ответил Аргон.
— Аракано… я таким виноватым себя чувствую, правда, — сказал Пенлод. — Я ведь тебе тогда посоветовал всё рассказать Финвэ наедине… Мне кажется, его за это и убили.
— Да! — ответил Аргон. — Да, мне тоже так кажется. А знаешь, что самое смешное, нет, Пенлод? — Он понизил голос. — Я ведь дедушке так ничего и не рассказал.
— Что?!
— Ну понимаешь, я приехал в Форменос. Это было за неделю до того. Привёз письмо от папы, где он сообщал, что родилась Идриль. И дедушка был такой весёлый, такой счастливый — обнимал меня, говорил — «какая радость, в семье ещё двое детей»… И я просто не смог. Я не смог ему ничего сказать.
— Но ведь это значит, что ты ни в чём не виноват… — сказал Пенлод.
— Как это?! Пенлод, но ведь он не мог знать, что я Финвэ ничего не сказал! Я же поехал к дедушке через день после того, как мы с тобой разговаривали! Он же был уверен, что Финвэ всё знает!..
— Подержи его. Пожалуйста, — сказал Карантир и протянул руку. Птица перебралась на локоть Майтимо и взглянула ему в глаза. Карантир погладил её по голове, отвернулся и подошёл к трону Гил-Галада — резному креслу с высокой спинкой, которое для него поставили в саду. Он опустился на колени и низко склонил голову.
— Расскажи нам, что произошло в то утро в Форменосе, — сказал Гил-Галад.
Карантир тихим голосом рассказал, как в то утро они поехали на охоту, как он отстал от Маглора и вернулся в дом, огорчённый и подавленный из-за отвратительного розыгрыша. Рассказал о том, как сел с дедом за обеденный стол, как поведал ему правду о себе и как в бешенстве ударил Финвэ ножом, ошибочно сочтя, что тот причастен к издевательствам над ним.
— Я не считаю тебя ответственным за случившееся, кузен Келебримбор, — сказал Гил-Галад, но ты в ту пору был уже достаточно взрослым, чтобы понять, что такие вещи могут делаться только в насмешку. Даже если на это у тебя самого не хватило ума, ты мог бы спросить у своего отца, уместно ли было подкладывать в комнату твоего дяди чулки и окровавленные тряпки. Дядя Карнистир, — обратился он к Карантиру, — скажи, пожалуйста, почему ты сделал то, что сделал?
— Потому что он сказал… сказал, что я должен стать поспокойнее. Я не мог. Не мог.
— Тебе это уже говорили?
— Да. Мать и отец.
— Ты рассказал нам, что испытывал различные волнения, связанные с твоей женской природой, которую тебя вынуждали скрывать, — заметил Гил-Галад. — Пытались ли твои родители как-то облегчить твою жизнь или же просто просили тебя успокоиться?
— Просили успокоиться, — глухо сказал Карантир.
— Бывало ли раньше, что разговоры с родителями об этом вызывали у тебя стремление прибегнуть к насилию? Ударить, схватиться за нож? — продолжал Гил-Галад.
— Я не могу. Пусть братья скажут. Питьо?.. — обратился он к Амроду.
— Да, — ответил Амрод. — Однажды он пытался ударить нашу мать ножом в присутствии моего брата. Моего брата Амраса, Тэлуфинвэ, сейчас нет с нами, но и он, и мать рассказывали об этом одинаково.
— Ваш отец знал? — спросил Гил-Галад.
— Да, — вздохнул Маглор. — Мы с отцом говорили об этом.
Гил-Галад взял в руки белый жезл — жезл Судьбы, который передали ему беглецы из Гондолина, тот самый жезл, взмахнув которым Тургон много лет назад вынес смертный приговор Эолу.
