Месяц минул со дня всеобщего празднества и пира. Ин Гадарн стоял на вершине холма, соседнего от того, на котором раскинул улицы город Лесткерм. Здесь воздвигали обелиск в память о сражении и всех жертвах, что погибли от проклятия Изугара или мечей его войска. Чёрный, отполированный до блеска камень восьмигранным копьём устремлялся в небо. Его изготовили совместно самые умелые каменщики и маги, которые трудились под их чутким руководством. Каждая грань обелиска была испещрена письменами: именами тех, кто погиб.
Для поднятия камня не стали строить никаких подъёмных механизмов. Снова позвали магов и несколько десятков сильных мужчин, которые помогали им тянуть обелиск канатами. Королева надеялась показать через этот жест, что люди и маги всё ещё равноправные части общего народа, что сила магов по-прежнему направлена на помощь жителям королевства. Но простые люди сами решили, что им думать. И в толпе нашлось бы слишком много озлобленных или испуганных взглядов, в которых читалось осознание одного простого факта: если маги так легко оторвали тяжеленный камень от земли, то им ничего не стоит с той же лёгкостью бросить его в праздных зрителей.
И всё же посмотреть на возведение памятника собралось много народа, но Ин как будто никого из них не замечал. Он смотрел вдаль, туда, где в его воспоминаниях ещё стояли многочисленные ряды Изугарова войска. Стрелки и маги, способные сеять смерть на большом расстоянии. Ин не хотел воскрешать в памяти эту картину, но сознание против воли нарисовало её: он вновь в седле, стоит прямо перед лицами врагов, а десятки стрел срываются с тетивы, чтобы убить его. Но в воздухе уже возникла невидимая стена, которую не преодолеет ни один снаряд. Ему даже почудился аромат ландышей. Так пахли волосы сидевшей перед ним в седле девушки. Её имя тоже обещали поместить на обелиск, хоть и не все в совете поддержали такое решение, поскольку она была магом, незаконно участвовавшим в битве.
— У тебя угрюмый вид, — подойдя сбоку и встав рядом, заметила королева. — Всё тоскуешь по Фрельсе?
Ин усилием воли прервал воспоминания и не сразу сообразил, что именно спросила королева.
— Я заметила, что вы дружны с этой девочкой. Не сказала бы, что видела отеческие чувства у тебя, ты скорее ей как очень взрослый брат или даже дядюшка. Кажется, дворецкий и одна из кухарок были особенно недовольны тем, что ты научил Фрельсу стрелять рябиной из трубки.
Ин против желания улыбнулся, представив, как Фрельса попадает оранжевой ягодой прямо в котёл с едой на кухне. Теперь он и в самом деле стал думать об их с матерью отъезде через день после пира.
— Меня удивляет, откуда у тебя такая привязанность к той, в чьё существование ты сперва рьяно отказывался верить? — лукаво ухмыльнулась Гвелеста.
— Она напоминает мне одну старую знакомую… из моего детства, — немного погодя ответил Ин.
Королева заглянула Ину в глаза и увидела, что на его лице пролегла тень, ещё более глубокая, нежели в начале разговора.
— Ин, ты не передумал?
— Нет, ваше величество.
— Если это только из-за того, что я отказалась судить тебя, то мы можем вместе придумать некое формальное наказание.
— Нет, ваше величество. Это не единственная причина. Я просто больше не могу служить во дворце.
Гвелеста незаметно спрятала фибулу советника, которую сжимала в руке. Она не надеялась переубедить Ина уходить, но очень этого желала.
Вместе они постояли безмолвно ещё недолго, вглядываясь в серые облака, плывшие над холмами. Потом королева обернулась и произнесла:
— Обелиск поставили. Думаю, мне нужно сказать небольшую речь. Ты пойдёшь?
Ин перевёл взгляд с низко нависшего над головами безучастного серого неба себе под ноги, а затем коротко кивнул. Они с королевой обошли толпу. Правительница двинулась дальше, чтобы встать подле обелиска, а Ин пристроился к первым рядам зрителей. Недалеко от себя по правую руку он нечаянно обнаружил Гархейда и Колейру. Никто из этих двоих не мог оказаться здесь по долгу службы — Ин отпустил их по прибытии в Хаддельгон с Фрельсой — а значит, они прибыли сюда самостоятельно. Нос Колейры выглядел красноватым, и она постоянно им подёргивала. Ин решил, что ученица академии не так давно плакала, хотя по глазам этого и нельзя было сказать. Колейра крепко, двумя руками, держалась под локоть Гархейда, а сам молодой стражник, склонив голову набок, прижимался ухом к её макушке. Они выглядели бы романтично-идеалистически, если бы не лёгкий флёр грусти, окружавший их. Пара не замечала Ина, а тот не собирался привлекать их внимания.
— Будь мне подвластно само мироздание, — тем временем начала королева Гвелеста, — я бы не дала истории совершить этот поворот. И всем нам хотелось бы, чтобы ничего из того, что случилось, не происходило на самом деле, чтобы это тоже оказалось дурным сном, коих мы высмотрели на несколько жизней вперёд. И всё же, как сказал один мудрец, задолго до того, как я родилась: «Мы не выбираем времена, мы можем лишь решать, как жить в те времена, что выбрали нас».
Королева ненадолго замолчала, как бы давая обдумать людям сказанное, а после продолжила:
