Тут же из соседнего здания управления КГБ, прямо через разбитое подвальное окно, просунули метровый в диаметре моток колючей проволоки и, даже через рукавицы кровяня себе руки и не чувствуя от хмеля и азарта ни боли, ни жалости, люди стали колючей проволокой парами вязать свои жертвы. Зотов, багровея, мыча заткнутым ртом, с глазами, вылезающими от страха из орбит, закрутился, задергался в чьих-то руках, но его тут же и успокоили — жахнули по голове резиновой дубинкой, реквизированной в милиции. Вагай и полковник Швырев вытолкнули языками кляпы изо рта, Вагай закричал что-то матерное, угрожающее, а Швырев успел только крикнуть «Простите…» — обоих отключили такими же крепкими, с размаху ударами. И, связанных попарно, весело поволкли к Исети — благо, река была на расстоянии всего лишь квартала от «Большого Дома». По дороге вдруг дико завизжал Серафим Круглый, каким-то чудом вырвавшийся из рук толпы. Его, конечно, догнали, сбили с ног…
Через пару минут весь мост через Исеть был запружен куражной толпой. Окровавленные, связанные попарно колючей проволокой, как валеты на игральных картах, жертвы под свист и улюлюканье толпы полетели с моста в полынью, пробитую рухнувшим недавно троллейбусом.
— За царя, бля! Где вы нас начали, там мы вас кончим!..
И только после этой символически-исторической расправы темные толпы наспех одетых женщин, хмельных подростков, инвалидов, пожилых рабочих, выпущенных из городской тюрьмы уголовников, бичей и бродяг стали повсеместно бить витрины магазинов и ресторанов и врываться в квартиры партийной, гэбэшной и милицейской элиты.
— А жидам-то опять подфартило! Нету жидков-то! А то бы и их заодно!.. Как это у тя выпить нечего?! Да чтоб в партийной хате водки не было??! Не могет быть, однако!!!
И — шумно крошили посуду, резали ковры и перины, опустошали холодильники и выбивали зубы орущим и визжащим женщинам и их трясущимся от страха номенклатурным мужьям и детям.
— Бей милицию и коммунистов!..
Крик, пух, гарь, битое стекло и ликованье насилия, и пьяной свободы заполнили ночные улицы Екатеринбурга.
К полуночи город, захваченный восставшими целым и почти без единого выстрела, стал похож не жертву всадников Чингизхана.
В центре на первых этажах зданий были выбиты все окна и все магазинные витрины.
На перекрестках валялись перевернутые трамваи.
Снежные сугробы на тротуарах и мостовых были в пятнах замерзшей крови, в пуху, в желтых разводах мочи и в щепках мебели, выброшенной из верхних этажей.
На фонарных столбах висели трупы, еще теплые.
Бабы под мышками растаскивали по домам в стельку пьяных победителей.
Именно такую картину увидел новый народный освободитель Степан Зарудный, когда на башне головного танка своей победоносной танковой колонны въехал в Екатеринбург (бывший Свердловск). Увидел и тоскливо закачал головой из стороны в сторону:
— Ох, е… твою мать! Да что ж это за народ, бля!..
