Моя секретарша бросила на выскочившего за дверь референта взгляд, весьма далекий от восхищения, и, звякнув своими побрякушками, хлопнула по столу папкой с надписью «К докладу».
— Подпиши, — буркнула секретарша.
— А кофе?
— Остынь сперва, совсем сердце не бережешь, — ухмыльнулась Марина. — Когда-нибудь оно лопнет. От чрезмерного напряжения.
— Тебе какое дело? — пытаюсь поставить секретаршу на ее место, однако Марина искренне удивляется:
— Как это какое? Не поняла. Я отвечаю за твою безопасность. И давай…
— Всем давать — поломается кровать, — отрезал я. — Так что свои опасения по поводу моего неосторожного поведения можешь Рябову высказать. При личной встрече.
— Обязательно. Тебе здесь кровать поставить? Проверим, что с ней станет. Ты же всем даешь…
— Слушай, Марина, какие претензии? Я один раз и тебе дал, однако это не означает, что ты на работе можешь заменять мой домашний громкоговоритель на данную тему. Свободна.
По лицу секретарши проскользнула неприкрытая обида. Ничего, пусть дуется, все равно долго обижаться на меня Марина не умеет.
— Мариночка, — примирительно пробормотал я, чтобы ее обида поскорее улетучилась, иначе она кофе два часа варить будет. — Сейчас Игорь приедет. Дай возможность спокойно с ним поработать. И ни с кем не соединяй, даже с Рябовым.
Чтобы избавиться от возможных переговоров, я протягиваю секретарше радиотелефон. Марина резко развернулась на своих мушкетерских сапогах с декоративными шпорами и молча вышла из кабинета.
Перед встречей с Игорем я быстро решил все проблемы «Козерога», подписав, не глядя, многочисленные бумажки, лежащие в папке «К докладу». И справедливо посчитал — на сегодняшний день все дела по фирме окончательно завершены.
Отодвинув папку на край стола, я невольно погладил столешницу. Мой письменный полированный стол — эти слова пришли из недр памяти. Я вспомнил, как именно из-за пристрастия к полированной мебели сгорел мой однокашник Ильченко. Однако мне не грозит повторение его судьбы, хотя бы потому, что в жизни меня двигала одна-единственная относительно волосатая лапа. Моя собственная.
Волосатая лапа Ильченко жила в столице. И она сделала то, что в понятие нашего горкома не укладывалось. Лапа потребовала, чтобы горком сделал Ильченко редактором городской газеты. У горкома были на этот счет свои соображения, однако переть против столичной лапы местная партия не рискнула. И в двадцать шесть лет Ильченко уселся в кресло редактора — случай по тем временам небывалый.
Но вот однажды редактор партийного органа напился крепче обычного перед рабочим днем. Ильченко добавил в служебном кабинете, и его потянуло на трудовые подвиги. Редактор приказал секретарше немедленно собрать всех журналисток на экстренное совещание. Газетчицы, припершиеся в кабинет своего руководителя, решили: редактор приглашает представительниц прекрасного пола только потому, что на носу очередная пьянка, на этот раз посвященная Дню Советской Армии. И поэтому подумали, что будут инкогнито организовывать газетчикам мужского пола какие-то сюрпризы.
Их самих сюрприз ждал. Да еще какой. Редактор, небрежно развалившись в кресле, обвел присутствующих дам мутным взором и заметил:
— Значит так… суки. С завтрашнего дня я всех вас буду трахать по очереди. На моем письменном полированном столе. И начну с тебя… — Ильченко ткнул пальцем в направлении журналистки Белой, более известной читателям по псевдониму Карсавина.
Нужно заметить, что до такого в служебном кабинете можно договориться исключительно в состоянии, предваряющем белую горячку. И не иначе. Потому что пусть Ильченко — молодой интересный мужик, но журналистка Белая — просто сказочная женщина. Глядя на нее, сразу становилось ясно: такая девушка могла появиться на свет только из-за большой любви, вспыхнувшей между бабой Ягой и Кощеем Бессмертным. Неизвестно, обрадовались ли предложению редактора другие сотрудницы, только Карсавина тут же поняла всю безалаберность предложения редактора.
Если бы Ильченко действительно мог сдержать свое слово — она бы и не рыпалась. Но Белая врубилась, что к завтрашнему дню руководство протрезвеет, начнет извиняться вместо того, чтобы исполнить свое обещание по поводу использования письменного стола по назначению, о котором Карсавина и мечтать не смела.
Именно поэтому Белая побежала в горком и подняла там вой: караул, спасайте, редактор склоняет к сожительству. Горком посмотрел на этого бойца идеологического фронта с явным недоверием, потому что понимал: Карсавину можно склонять к чему угодно, вплоть до измены Родине. Но к сожительству на письменном столе, вдобавок полированном? Этого не понимал даже завотделом промышленности и транспорта, который был извращенцем и председателем комиссии по просмотру изъятых кассет, чтобы менты на законных основаниях могли сажать владельцев видеомагнитофонов.
