— Я не знаю, что тому виной, но не желаю, чтобы в мой дом проникали эти новомодные обычаи.
— Вот именно, Теодоро, вот именно. А потому пусть они себе женятся и спокойно уходят подальше от этого дома. Мы выполним свой долг, и тогда нам останется только одно: устроить счастье нашего Джонни с Вирхинией, этим ангелочком.
— Но, Сара…
— Вирхиния, это невинное создание, давно его любит. Она милая, добрая, славная и, по-моему, как никто другой подходит Джонни!
Войдя в просторную, богато обставленную столовую, еще не заполненную людьми, Деметрио подошел к Веронике.
— Деметрио! — радостно воскликнула она. — Тетя Сара пригласила тебя?
— Надо заметить, очень своевременно, поскольку дон Теодоро выставлял меня за дверь. И, кстати, донья Сара впервые была со мной, действительно, любезна.
— Неужели дядя выгонял тебя из дома?
— Ничуть не стесняясь. Он испытывал ко мне неприязнь с первой же минуты.
— Но дядя очень хороший, Деметрио. Ты даже представить не можешь, какой хороший. По крайней мере, был хорошим до сих пор.
— До сих пор?
— Он изменился, причем так неожиданно и резко, и я не понимаю, почему. Разве что из-за тебя.
— Из-за меня?
— Не бери в голову, позволь, я объясню. Дяде не нравился никто из тех, кто ухаживал за мной.
— Вот как, но почему?
— Он всегда хотел выдать меня замуж за Джонни.
— Похвальное желание, обязывающее к благодарности.
— Я от всей души благодарна ему за это, потому и просила тебя утром повременить немного. Мне хотелось избежать размолвок и ссор. Я не хотела, чтобы из-за меня у тебя были неприятности, чтобы ты страдал.
— Ради тебя я выдержу всё: любые неприятности, любые страдания — с жаром уверил девушку Сан Тельмо. — Я не из тех, кто считает, что цель можно достичь легко и без хлопот. Я готов платить свою цену, чтобы добиться желаемого.
— Как отрадно слышать мне эти слова! Мы о многом думаем одинаково, Деметрио, и я буду брать с тебя пример. После твоих слов мне все равно, какой будет расплата. Неважно, что придется терпеть отповеди и ругань, мучиться, глядя на то, как изменился дядя Теодоро по отношению ко мне. Знаешь, он, как будто, перестал любить и уважать меня, перестал мне верить. И все это так быстро, так неожиданно.
— Сегодня утром, в вашей ссоре, он принял сторону Вирхинии, правда?
— Откуда ты знаешь, что мы с Вирхинией поссорились?
— Так, догадываюсь, и обычно козлом отпущения является она.
— Кто, Вирхиния? Да ты что?
— По крайней мере, если ссорится с тобой.
— Как сильно ты заблуждаешься! Вирхиния из тех, кто жалит исподтишка.
— А ты из тех, кто раздает пощечины.
— Кто тебе это сказал?
— Мне так кажется. Это похоже на тебя, судя по тому, как часто ты об этом говоришь. А если речь идет о несчастной Вирхинии, то…
— Вирхиния отнюдь не несчастная.
— Полагаю, она могла бы неплохо заработать на своем молчании, но ты из тех, кто умеет побеждать.
— Я не понимаю, о каком молчании ты говоришь. Мы никогда не были подругами, и Вирхинии не о чем молчать.
— Неужели ты никогда не секретничала с ней?
— Начнем с того, что я не доверяю Вирхинии, а потому и не секретничаю с ней. Мой главный недостаток — излишняя прямота, и сегодняшняя ссора началась именно из-за этого. Я стала говорить по душам и разоткровенничалась перед человеком, который не смог меня понять. Но ведь я уже просила забыть об этом. Единственное, что меня огорчает, это поведение дяди Теодоро, а также Джонни.
— Ах, Джонни!
— За весь вечер он не подошел ко мне ни на минуту.
— И ты горько сожалеешь об этом и убиваешься?
— На твоем лице написано, что ты ревнуешь, и мне следовало ответить «нет», но это было бы нечестно, а я не хочу врать даже ради того, чтобы доставить тебе удовольствие. Мне очень дороги любовь и уважение Джонни.
— Придется прожить без них!
— Почему? — Вероника недоуменно посмотрела на Деметрио, удивленная его грубостью.
— Потому что ты будешь жить только для меня, — с мрачной решимостью продолжил он. — Я стану скрягой, жадным до твоих улыбок, твоих взглядов, и даже твоих мыслей, потому что мечтаю запереть тебя в огненно-стальном кольце, из которого ты не сможешь выбраться, как невозможно вырваться из ада!
— Ад станет слаще рая, если этим кольцом будут твои объятия, — Вероника крепко сжала руки Деметрио, и тот растерялся: его решимость вмиг разбилась о прикосновение мягких, нежных и теплых рук.
— Вероника!
— Прошу тебя, не целуй меня сейчас, за нами наблюдают! Джонни и Хулио Эстрада стоят у двери в зал.
— Мои предшественники.
— Зачем ты так говоришь? Никто не опередил тебя на дороге к моему сердцу… Ты смеешься? Ты мне не веришь? Я ненавижу и проклинаю твою ревность, слышишь? Но, знаешь, без ревности нет любви, и мне придется, в конце концов, простить тебя. Я тешусь мыслью, что впереди у меня вся жизнь, чтобы убедить тебя в моей любви. Я никого и никогда не любила до тебя, Деметрио, ты первый и единственный!
— Надо же, первый. Ты слышал, Рикардо? Первый! Если что-то после смерти продолжает жить в нас, то твои кости, должно быть, содрогнулись на этом жалком, убогом кладбище в Матто Гроссо.
