Прием давно окончен; яркий, шумный праздник, пролетев как миг, остался позади, и Деметрио снова оказался в гостиничном номере один на один с сумятицей своих воспоминаний. Перед его глазами еще стоит образ самой прекрасной девушки Рио, а на руках остался ее благоуханный, прохладный аромат весенней свежести.
Деметрио поставил перед собой старенькую фотографию брата. В те дни Рикардо был еще студентом и выглядел наивным, мечтательным и беззащитным юношей. Именно эта фотография разожгла в Деметрио безудержную жажду мщения, сподвигнув на чудовищные деяния, и она же привела его в ярость, пробудив странную вспышку ревности.
— Ты держал ее в своих объятиях! — гневно воскликнул он. — Она, наверняка, была твоей. Нужно быть камнем или глыбой льда, чтобы удержаться и не подняться к ней в спальню, стоя под ее окном. Ты поднимался к ней, и не раз, рискуя жизнью и думая, что можешь упасть и разбиться. Но что значит риск, если в конце пути тебя ждут ее губы и объятия? Теперь меня не удивляет, что ты сходил по ней с ума!
Деметрио со злостью швырнул фотографию брата на стол и взял другую, которую он раздобыл всего несколько часов назад. Трепетно, с нежной стыдливостью влюбленного он держит ее в своих руках, любуясь ею. Деметрио кажется, что эта неподвижная картонка обрела жизнь: почти сверкают черные глаза, и алые губы улыбаются ему, соблазнительные и восхитительные одновременно.
— С какой же фотографией беседовал ты ночи напролет, Рикардо? — горестно спросил он. — Видимо, с такой же! Перед тобой была всего лишь картинка, а ты пожертвовал жизнью, словно это было всемогущее и безжалостное божество!.. Первый!.. Да, ты был первым, Рикардо, и как же я сейчас завидую тебе!
Прием в доме Кастело Бранко затянулся, но вот и последние гости откланялись и разъехались по домам. Время позднее, а потому стол к ужину не накрывали, и подали лишь легкие, но изысканные закуски. По семейной традиции Кастело Бранко все собрались за столом, чтобы немного перекусить перед тем, как разойтись по своим комнатам.
— Теодоро, ты ничего не съешь? — поинтересовалась донья Сара, слегка удивленная рассеянностью мужа, что, впрочем, не мешало ей с аппетитом уплетать стоящие на столе яства.
— Я попросил у Хенаро еще одну чашку кофе. Вредно наедаться на ночь, как это делаешь ты. Если бы ты прислушивалась к моим советам, то превосходно чувствовала бы себя и весила фунтов на тридцать меньше. Впрочем, что толку спорить с тобой?
— Вирхиния, ты тоже ничего не будешь?
— Положи мне немного фаршированной дичи, чуточку окорока и маленький кусочек холодной цыплячьей грудки, но только маленький. Право, не знаю, что со мной, но я не могу проглотить ни кусочка. Вот если бы дядя Теодоро дал мне немного своего «Хереса».
— Ну, конечно. Хенаро, принеси бутылку, — велел дон Теодоро и продолжил, обращаясь ко всем. — Понятия не имею, что творится с моим «Хересом», куда он пропадает. Вероятно, его кто-то пьет.
— Вероника очень любит херес, — быстро сказала Вирхиния. — Она говорит, что это единственное вино, которое ей действительно нравится.
— А где она? — поинтересовался дон Теодоро.
— Вероника сказала, что не хочет ужинать, — ответила донья Сара. — У нее немного разболелась голова, и она вышла в парк подышать воздухом и прийти в себя… Полагаю, нам нужно оставить эту сумасбродку в покое, пусть себе чудит. Не думаю, что она расстроилась из-за тебя, или ей стыдно.
— Да, тетечка, она ничуть не расстроилась. Она весь вечер провела в столовой вместе с Деметрио де Сан Тельмо, и была очень довольна. Вероника, наверняка, поужинала там.
— Джонни, ты даже не притронулся к закускам. — Дон Теодоро с немым укором посмотрел на племянницу и тотчас же перевел ласковый и обеспокоенный взгляд на сына.
— У меня нет аппетита, папа. К тому же мне нехорошо.
— Бокальчик «Хереса» тебе не повредит. Вирхиния, плесни ему немножко из бутылки.
— Да, дядечка, конечно, мне и невдомек, что бутылка стоит передо мной.
— Мне ничего не хочется, папа. И голова что-то разболелась. Сегодняшний вечер был очень жарким и суетным. Эти великосветские приемы просто невыносимы. С вашего разрешения…
— Ты уходишь?..
— Хулио Эстрада ждет меня в казино. Мы с ним договорились пойти туда, и он, должно быть, уже в нетерпении. С твоего позволения, мама…
— Тогда поцелуй меня хотя бы, сыночек!
— Да, мамочка… Доброй ночи… До завтра…
Под взглядом трех пар глаз Джонни медленно прошел по холлу и в нерешительности остановился у дверей. Помедлив секунду, он развернулся и уверенно пошел к боковой двери, ведущей в парк.
С нарастающей в душе тревогой Джонни пробежал по дорожкам парка, вглядываясь в темные уголки и вздрагивая всякий раз, когда ему казалось, что он видит ее силуэт.
— Вероника! — Он резко остановился рядом с каменной скамейкой, наполовину скрытой кустами, той самой, у которой Вероника призналась Деметрио в своей любви.
— Джонни! Иди сюда. Как ты меня нашел?
— Я вышел в парк не за тем, чтобы искать тебя.
— Мне следовало догадаться, но раз уж мы случайно встретились, может, присядешь на минутку, и мы поговорим?
— Я…
