Элис усадили на черную простыню, прикрывавшую алтарь. Мне указали место среди участников обряда, окруживших алтарь. После этого полковник Чалмерс направил экзорсистский клинок во все углы зала, чтобы изгнать
— Какой наступил час?
— Время не властно сейчас.
— Какое избрано место?
— За границей пространства.
— Какого бога мы вызываем?
— Повелителя Змея.
— Чем служим делу?
— Помыслом, сердцем и телом.
— Алтарь во мрак погружен.
Затем Фелтон вошел в круг и, обернувшись к Магистру, возгласил:
— Сын Астарты и Асмодея! Повелитель мой! Мое сокровенное я, Хадит, Отче Вседержитель! Приветствую Тебя — Солнце, Тебя — Жизнь, Тебя — Обращающийся пламенный меч! Ты — Козлище, покрывающий Землю в похоти своей, ты — Змей, обвивающий Землю Живую! Наисвященнейший Дух! Наимудрейшее Семя! Невинное Дитя! Непорочная Дева! Зачинательница Сущего! Душа Душ! Слово Слов, Явись, Сокровенный Свет!
Магистр остановился перед Фелтоном и склонил голову, чтобы тот мог снять с него головной убор. Затем он сорвал с себя набедренную повязку и, поворачиваясь во все стороны, показал участникам обряда свой стоящий, надувшийся пенис. О чем же я думал, глядя на все происходящее? Я ломал голову над тем, был ли он тоже под действием кокаина. Да, конечно, то, что вот-вот должно было произойти, было мерзко с точки зрения привычной морали, но Астарта и Асмодей были князем и княгиней любви, и то, чему нам предстояло стать свидетелями, было актом любви на высочайшем уровне. Любовный акт должен был происходить прилюдно, потому что это был не просто физический акт, а скорее торжество любви, связующей всех членов Ложи. Правда, я все же поймал себя на мысли: «О Господи, во что я ввязался?» — но потом ответил сам себе: «Я облекся в одежды мага и наконец покинул мир обыденности, чтобы попасть туда, где действительно происходит что-то настоящее». Растекавшийся по моим жилам адреналин, распаленный кокаином, говорил мне об этом. Знать, дерзать, стремиться и хранить молчание.
Задрав юбку Элис, Магистр взобрался на нее.
«Я — с ангелами!» — выкрикнула Элис. (Ее голос звучал глухо, но думаю, я не ослышался.)
В этот момент, если бы Бог существовал, он наверняка прекратил бы это действо, но Магистр резко вошел в Элис, и когда его тело начало вздыматься и опускаться, участники обряда стали хлопать в такт этим движениям, и наши ритмичные рукоплескания напомнили мне песенку «Whenever a Teenager Cries» в исполнении группы Репарата энд зе Делронз. (Неуместная мысль, но что поделаешь.) Кроме рукоплесканий из круга укрывшихся под капюшонами владельцев дневников доносилось тяжелое дыхание. (Завтра, если Магистр пожелает, он сможет найти свой черный экстаз на алтаре Асмодея запечатленным во множестве дневников, точно в осколках разбитого зеркала, и в фильме, который снимает Гренвилль.) Я старался осмысливать ритуал в обратном порядке, как меня учили. Совершая действия в обратном порядке, Элис, я и остальные участники ритуала могли бы вернуться в век нравственной чистоты и невинности — в мир добродушных фильмов вроде «Женевьевы», комиксов о семействе Гэмбол в газете «Дейли Экспресс», в мир журнала «Ридерз Дайджест», веселых полицейских на дежурстве, Конни Фрэнсис, музыки скиффл и расклешенных юбок. Однако мои умственные способности пока еще слабы, и, насколько я могу судить, мы по-прежнему в тенетах времени — в 1967 году. Я понимал, что Магистр наделяет Элис даром девственности. Вдруг, в самый разгар трахания, она повернула голову набок и посмотрела прямо на меня. Ее красный рот был широко, неправдоподобно широко распахнут. Он напомнил мне Пасть Ада с одной из картин старых фламандских мастеров.
Затем вперед выступил Чалмерс с петухом и мечом в руках, и когда Магистр кончал, Чалмерс полоснул птицу по горлу и поднял ее над сплетенной парой, орошая ее кровью.
И мы, как предписывал ритуал, выкрикнули хором:
— Узри! То изливается семя Бессмертия!
