— Он винит меня справедливо. — Спокойно парировал я. — Из-за меня он не может бегать. Он мечтал об Олимпийских играх и у него были все возможности, но я отобрал их у него.
— Да что ты сделал-то такого? — Всплеснула руками девушка и сказала это так громко, что из коляски тут же раздался испуганный плач.
Кира спохватилась, наклонилась и взяла ребенка на руки. Порывисто поцеловала его в лоб и начала покачивать на руках. Когда пронзительный плач перешел в беззвучные всхлипы, снова перевела взгляд на меня. Но в этом взгляде я больше не видел привычной доброжелательности.
— Вот что Игнат… не хочу тебя больше видеть. И брату своему передай, чтоб не приходил… Вы оба… знать вас не хочу, пока не образумитесь. Мне… мне вообще… нервничать нельзя. — Перехватив ребенка одной рукой, второй рукой Кира схватила коляску и толкнула ее, уходя прочь.
Оставляя меня одного со своими злыми словами. Злыми, но правдивыми.
Она была права. Мы держались за старое. И не хотели жить с тем, что теперь имели. Потому что это тяжело: понимать, что у тебя было все, но из-за одной глупой ошибки, это все исчезло. Ваня мог бегать, мог выигрывать свои марафоны, получать медали. Я… со своим прежним лицом я мог бы обаять Пришельца, я мог бы попробовать. Черт возьми, да, я мог бы… Тогда ей не пришлось бы из жалости ко мне врать придурку-Соколову о том, что она моя девушка. Тогда это могло бы быть правдой…
Все могло бы быть по-другому. Мы могли бы так много. И Ваня, и я.
А что мы можем теперь — Хромой и Урод? — Ничего. Только жаловаться на жизнь и страдать.
Надо же, как бывает, всего одна ошибка — и жизнь под откос.
Всего одна секунда — и мы — больше не мы.
