– Понятно. Вы ведь недавно в лагере, – не спрашивала, скорее, утверждала она, – никогда не поворачивайтесь к сопернику спиной. Из вас ещё не выбили совесть, не рассчитывайте, что она есть у другого.
– Как вам живётся здесь?
Я не спеша рассматривал девушку. Невысокая, хрупкая, лет семнадцати. Каштановые волосы подстрижены под каре. Округлая мордашка с забавным носом-пуговкой, розовые щёчки.
Маруся едва заметно улыбнулась:
– Притерпелась. Поначалу боялась очень, но одной без отца оставаться было страшнее. И потом лечебный барак, как и жильё работников лагеря, отгорожены от общей территории. Мне здесь ничего не угрожает.
– Это правильно, что огорожено. Куда вам с зеками.
Девушка хихикнула:
– Вы ведь тоже зек.
– Маруся, не сравнивайте тех, кто попал сюда по доносу, а кто за реальные преступления.
– Я знаю, – смутилась она, – только это забавно прозвучало от вас.
– Как тут наш пациент? – дверь открылась, и в палату вошёл мужчина в белом халате. Невысокого роста, полноватый. Круглое лицо, мясистый нос, седая короткая бородка. Он смотрел на нас поверх очков.
– Уже познакомились, вижу?
– Я рассказала Егору Ивановичу, что вчера произошло, – ответила Маруся, – он не помнит ничего.
– Немудрено, – кивнул врач, сложив пухлые руки на объёмном животе, – после такого удара. Мог заработать перелом основания черепа. А это нарушение речи, другие неприятные последствия или того хуже – паралич. Ну-с, голубчик, – он подошёл вплотную, – поворачивайтесь аккуратно на живот, осмотрю вашу рану.
Маруся ловко сняла повязку, когда я развернулся, и Яков Арнольдович приступил к осмотру. Руки у него были мягкими и тёплыми.
– Повезло вам, повезло, – повторял врач, – ну, лягте поудобнее и выздоравливайте, – улыбнулся он под конец, – тем более что на это вам дано два дня.
Я удивлённо поднял брови.
– Да, да, – ответил на мой немой вопрос Яков Арнольдович, – вот если бы вас порезали основательно, тогда, глядишь, и на недельку бы положили. Хотя, – он с хитринкой посмотрел на меня, – Марусенька, пациент, я вижу, в кои веки приличный, запиши-ка, милая, что Егор Иванович не приходит в сознание. Очнётся только завтра утром, поняла?
– Всё сделаю, – улыбнулась девушка.
– Теперь у вас в запасе три дня, – хохотнул врач.
– У меня стойкое ощущение, что я в раю, – рассмеялся тихонько, стараясь не сильно напрягать мышцы живота.
Доктор сразу нахмурился:
– Как я вас понимаю. Народ здесь теряет всякий человеческий облик. И это они называют исправлением, – он осёкся и с опаской глянул на меня.
– Я не стану болтать, – понял его взгляд.
– Разные люди бывают, – вздохнул Яков Арнольдович, – хотя с высоты своего опыта, уже вижу, кто и что из себя представляет.
– Как вас занесло сюда? Неужели по доброй воле?
– Что вы, – махнул рукой доктор и опустился на кушетку, что стояла напротив, – мне просто не повезло. Дед мой был протоиереем, но батюшка в духовную семинарию не пошёл, избрав лекарское дело. Началось, – он витиевато махнул рукой в воздухе, – всё это. Нас пересылали с одного места на другое. Отец мой был непревзойдённым хирургом, что и спасло нас от смерти. Я пошёл по его стопам. И вроде ни в чём не виноват, да только жизни спокойной не дали. Отправили сюда. Вроде как и работу предоставили, а вроде и наказали. за происхождение, к коему причастным быть не могу.
Я молча кивнул. Ещё одна из тысяч историй, где безвинно страдают хорошие люди.
– Как же вас сюда занесло? – Доктору поболтать было явно в охотку.
– Я из Степного края, село Кривцово. Забрал мальчишек у одного… подонка. А он в отместку донос накатал.
– Простите, но вы непохожи…
– На деревенщину? – продолжил за него.
– М-да, – смущённо кивнул доктор.
– Не судите книгу по обложке. Мне тоже многое пришлось повидать и со всякими людьми пообщаться.
– Я становлюсь стар, а потому резок в суждениях, – развёл он руками, – не обессудьте.
– Маруся! – Раздался крик из коридора, – пить хочу!
Девушка взволнованно подскочила.
– Сиди, – остановил её Яков Арнольдович, – я сам. Наш пациент, – махнул он в сторону двери, – редкостная скотина. Который раз попадает сюда, и я только молюсь, чтобы убрался поскорее. Руки распускает, сволочь такая.
Маруся покраснела и опустила голову.
– Почему вы не скажете отцу? – Обернулся я к ней.
– Видите ли, – ответил за неё врач, уже на выходе, – увольнение для Фёдора Филипповича означает одно – тюрьму. Потому мы и справляемся сами. Не вмешиваем его, – он прикрыл плотно дверь за собой.
– Отец рассказывал о вас, – заполнила неловкую паузу Маруся, – как вы помогли им в шахте. Ведь у Чигурова во всём виновата охрана, чтобы ни случилось. И на наказания он скор.
– Нас бы тоже по головке не погладили за простой, – ответил я. Понятно теперь, почему ко мне сложилось такое отношение.
– Вы говорите, если что-нибудь понадобится, – девушка поправила на мне одеяло.
– Спасибо, только мне здесь и правда, как в раю.
– Завтрак вы проспали, – виновато ответила она, – но скоро обед.
– Кормят три раза в день? – удивился я.
– Не радуйтесь сильно, – улыбнулась Маруся, – пайка та же, только что супа чуть побольше.
– И то радость, – кивнул я.