Стрелка термометра уверенно держалась на минус пятьдесят пять, однако короткие смены для нас закончились. Чигуров рвал и метал, что добыча золота уменьшилась почти вдвое. А потому мы снова работали в полную смену. Даже вечером, вернувшись в барак, не могли согреться, казалось, за день сама наша плоть промерзает до костного мозга. Руки не слушались, ноги превращались в стылые култышки. Мы спали в верхней одежде, стуча зубами как кастаньетами.
Те ветки, что удавалось притащить Пашке и Васе раньше, теперь подчистую забирали уголовники, не оставляя нам ничего. Крышу барака изнутри затягивало инеем. Днём он стекал на нары, и ложились мы в сырую постель.
У многих от недокорма по телу пошли чёрные пятна цинги, шатались зубы. Нам хоть и давали неприятную противоцинготную выжимку из стланика, только помогала она плохо. Если и вовсе была от неё хоть какая-то польза.
Обморожения тоже стали делом повседневным. Порою зек даже не чувствовал, пока вечером не снимал обувь, в которой остался отмёрзший палец. Санчасть у нас, конечно, была, точнее, лечебный барак. Но всё, что могли сделать медики – это обработать отмороженный участок, ну и ампутировать отмирающую конечность, нос или ухо, во избежание заражения крови.
Мы стали напоминать тени прежних себя: иссохшие от голода, обессилевшие. Не стало больше вечерних разговоров. Сил оставалось ровно настолько, чтобы добраться до нар и, даже не разуваясь, уснуть.
Рудник казался мне одним из кругов ада, который описывал когда-то Данте. Череда искалеченных зеков-призраков поднималась и спускалась по скользким мосткам, толкая перед собой, как Сизиф, неподъёмную ношу. А наверху, в облаке холодного водяного тумана, стояли промывающие, с обледневшими руками и лицами, волосы, бороды и усы их казались преждевременно поседевшими от инея.
Люди умирали каждый день, и это стало настолько привычным, как пожелание доброго утра после сна. Человек мог упасть рядом с гружёной тележкой и больше не подняться. Конвоиры оттаскивали тело с дороги, и работа продолжалась. Утром кто-то не поднимался с нар. На бедолагу не обращали внимания, знали, вечером тела уже не будет.
Зима ожесточилась, и поток заключённых временно иссяк, оседая в других лагерях, куда добраться было проще.
Зайдя в барак вечером, я совершенно не почувствовал разницу температур, было холодно почти как на улице.
Пашка и Вася сидели угрюмые, они занимались растопкой, так как чуть раньше возвращались с работы.
– Пахом, Василий, – удивлённо приподнял брови вошедший за мной Григорий, – что за холодина?
– Уголовники дрова отобрали, – злобно ответил Паша, вытирая расквашенный нос.
– Эге, – подошёл я к ним, разглядывая распухшие от побоев лица, – кто вас так?
– Прихвостни Старого, – сопел Васька, щупая разбитую губу.
– Пойдём-ка, – кивнул я Грише, – узнаем, что за привилегии у них такие.
С нами, молча поднявшись, пошли Миша и ещё один мужик, Кондрат, невысокий, но коренастый. Его этапировали откуда-то с Юга, и он постоянно мёрз, вечером почти бегом добираясь до барака. Остальные проводили нас измученным, равнодушным взглядом.
У поленницы дежурил Радченко, по такой погоде старика не гоняли на прииск, подыскивая работу в лагере.
– Фёдор Филиппович, – подошли мы к нему, – разреши дров набрать.
– Не положено, – нахмурился тот, – всем выдано по норме.
– Выдано да отобрано, – вмешался Григорий, – или никто не видел, как мальчишек наших избили?
Радченко покачал головой:
– Совсем озверели, скоты. Не могу я вам разрешить. Только стар стал, – оглянувшись и убедившись, что других конвоиров поблизости нет, – могу и недоглядеть сослепу. Пойду, отолью, – подмигнул нам охранник.
Как только он свернул за угол, мы набрали дров, кто сколько смог унести. Торопливо пошагали в барак, поглядывая, чтобы не нарваться на других охранников. Стоило нам завернуть к двери, что смотрела в сторону от ворот, как на пути выросли уже знакомые четыре фигуры.
– Витёк, ты глянь, – гоготнул один из них, – нам ещё дровишек подкинуть решили.
– Обломишься, – рявкнул я, бросая дрова на снег. Следом за мной свою поклажу бросили и остальные.
Лица уголовников вытянулись, за охапками деревяшек они не разглядели, кто идёт.
– Бугай, ты, что ли? – сглотнул Кислый.
– Никак Ваську ожидал увидеть или ещё кого послабже? С другими тягаться не с руки?
– Ну ты, – набычился Витёк, – дерзкий стал? Думаешь, Старый защитит?
– А мне его защита не нужна, – подошёл ближе к четвёрке. Уголовники переглядывались между собой, не решаясь напасть. Однако и отступать было не в их принципах.
– Вы себя тут привилегированным классом почувствовали, раз у детей дрова отобрали? – подошёл ближе Гриша. Уголовники как-то странно отшатнулись от него. Я давно заметил, что в споры и драки с моим соседом никто лезть не отваживается, хотя причины понять не мог.
– Детей здесь нет, – огрызнулся кто-то, – одни зеки.
– Ещё раз сунетесь к Пашке или Ваське, с землёй сравняю, – я буравил взглядом Кислого, непризнанного лидера шайки.