— Эй, парень, хватит спать, поднимайся, — громко произнес он, подходя ко мне. Я притворился спящим, но он тряхнул меня за плечо. — Слышишь? Вставай! Твой отец пришел.
— Скажи ему, что сплю.
— Ты одурел, парень. Отец, говорю, тебя ждет. Давай шевелись быстрее.
Я с недовольным видом встал и поплелся за полицейским. Отец сидел в кабинете начальника участка У Чжо Хана. Хозяин кабинета улыбнулся мне и предложил сесть. Я поблагодарил, но продолжал стоять. Отец, бросив суровый взгляд на меня, сказал, обращаясь к У Чжо Хану:
— У меня не так много детей. Всего двое. Этот младший. Но сколько горя я с ним хлебнул — слов нет. Сынок будто задался целью опозорить отца перед всем светом. Это черная овца в нашей семье. Не знаю, что с ним делать. Руки опускаются.
— Напрасно вы отчаиваетесь, — попытался успокоить отца начальник участка. — Не так все безнадежно, как вам кажется. Это возраст такой, да еще приятели на него дурно влияют.
У Чжо Хан хорошо знал, кто мой отец, и старался услужить ему.
— Нет, У Чжо Хан. Все гораздо хуже, чем вы думаете. Это уже четвертый привод. Одного ему было мало. А ведь у мальчишки есть все, что можно пожелать. Я в отчаянии.
Отец повернулся ко мне и, гневно сверкнув глазами, сказал:
— Вряд ли ты когда-нибудь поумнеешь. Сколько раз я пытался помочь тебе — и все напрасно, ты опять за свое. Глаза бы мои на тебя не глядели.
У Чжо Хан смотрел то на меня, то на отца, и ему было не по себе. Я нагло улыбался. Во мне закипала злость. «Зачем ты пришел сюда? Кто тебя звал?» Отец догадался, о чем именно хотел я спросить.
— Ах ты, мерзавец! Ты еще улыбаешься? Все! Хватит с меня! На этот раз сам выпутывайся.
Я не стал дожидаться конца этим восклицаниям, повернулся и быстро пошел к двери. Полицейский, который привел меня сюда, бегом догнал меня.
— Это же твой отец. Разве можно так? — сказал он с упреком.
— Знаю, что так с родителями не обращаются. Но если бы я оставался с ними, то уж непременно наговорил бы им дерзостей, не смог бы сдержаться.
— Да ты вникни: это родной отец!
— Родной. Роднее быть не может. Поэтому и в глаза друг другу не смотрим.
Я вернулся в камеру и снова лег на пол. «Это же твой родной отец!» Над этими словами полицейского снова и снова я задумался. Как же получилось, что мы с отцом ни понять, ни переносить друг друга не можем? Стоит нам встретиться, и тут же между нами стычка начинается. Не удивительно, что посторонние люди стали сомневаться, родной ли он мне. Чувства ненависти у меня к нему нет. Да и как я могу ненавидеть человека, который меня кормит! Но любви тоже нет, и я не могу это скрыть… Сейчас я учусь в десятом классе. Все в семье у нас буддисты. Меня и воспитывали по канонам буддизма, в духе сыновьей любви и уважения к родителям. Я согласен: сын должен любить и уважать своих родителей. Но… нет у меня к ним никаких чувств, и поэтому мне очень тяжело, иногда даже выть хочется. Сколько раз я говорил себе, что должен изменить свое отношение к отцу и матери! Порой мне казалось, что я могу это сделать, однако стоило столкнуться с ними лицом к лицу, как становилось ясно, что ничего уже не изменишь. Родители не верят ни одному моему слову, а я, в свою очередь, не верю им. Мысли мои оборвала колотушка караульного. Полночь… Я хотел спать, но заснуть не мог. А пьяный в углу разговаривал и ругался с кем-то во сне. «Вы не люди, вы звери. Не хотите посочувствовать человеку. Всех вас поубиваю…» Интересно, что с ним стряслось перед тем, как он напился? Кто обидел его? «Бессердечные, бездушные», — продолжал бредить сосед. Все попытки забыться сном ни к чему не привели. Снова мучил меня нескончаемый поток мыслей.
