Иоанн дёрнулся и открыл глаза. Ассистентка сидела в кресле напротив, делая вид, что читает что-то в проекционных очках. Иоанн знал, что она не читает, а наблюдает за ним — за тем, как он забавно бормочет какую-то чушь с закрытыми глазами. Наверное, она подозревает, что её начальник слегка не в себе. «Что правда, то правда, — подумал Иоанн, — ведь я говорю с людьми, жившими тысячу с лишним лет назад. Я совершенно спятил!»
Отдавая дань ответственности, о которой совершенно спятивший госсекретарь Форин-офиса и по совместительству и. о. министра иностранных дел ЕС безуспешно вопрошал глубину веков, Иоанн Н. Касидроу включил монитор и принялся читать обновлённые данные мониторинга Сети по Руанде.
Нам Туен проснулся около девяти часов утра. Он лежал на спине, вытянув руки и ноги, широко раскрыв глаза и глядя в потолок. В спальне было холодно, и он старался не двигаться, сохраняя тепло, оставшееся под одеялом. На белом потолке играли солнечные блики, и Нам Туен смотрел, как сетки света наползают одна на другую.
По улице проехала машина, и Нам Туен услышал, как колёса шуршат по гравию и тихо, как приручённый тигр, урчит мотор. В обычный день он не обратил бы на эти звуки внимания; никакой шум не мог помешать ему заснуть, разве что надоедливый гул навязчивых идей и туманных образов, иногда приходивших по ночам и напоминавших ему об островах Блонд и предательстве, подлом предательстве председателя Фань Куаня…
Но этот гул становился всё тише и приходил всё реже. В последнее время он и вовсе покинул его.
Нам Туен слушал своё дыхание. Он дышал глубоко, вдыхал много воздуха и медленно выпускал его из себя, словно тренировал лёгкие. Он слушал биение своего сердца, чёткое, как часы, и уверенное, как чемпион на ринге. Он помнил об искусственно выращенных и вживлённых сердечных клапанах и сосудах, что трудятся ради безупречной работы главного насоса организма.
Каждый удар сердца — и вдох, и кровь циркулирует по венам, и тихонько стучит пульс, и грудь вздымается и опускается. Если закрыть глаза, подумал Нам Туен, и долго не менять положение, то можно почувствовать, как вращается планета. Или даже не закрывать: наблюдая, как перемещаются, накладываясь друг на друга, световые сетки на потолке, можно представить, что солнечный свет крадётся по кромке Земли с востока на запад, поднимаясь из Тихого океана с приветствием Японии и долгим «прощай» Америке.
До Кореи он уже добрался, и каждый день, когда планета подставляет солнечным лучам своё восточное полушарие, свет пробирается в спальню Нам Туена и в спальню его жены, расположенную чуть дальше по коридору; он забирается в дома десятков миллионов корейцев, а они встречают его на улицах, спеша на работу, или в офисах, где он мешает сосредоточиться и отсвечивает на мониторах.
Его лучи играют в зеркальных окнах небоскрёбов, вознёсшихся над Пхеньяном; лучи говорят «добрый день» десяткам тысяч мигрантов со всех концов света, приехавших на север Кореи и получивших здесь работу и жильё; лучи плутают по закоулкам пешеходных зон и проносятся мимо машин, стоящих в пробках на подъездах к городу, они озаряют хмурые лица опаздывающих водителей.
Сознание Нам Туена было чистым, как простыня, на которой он лежал, и он без труда заполнял воображение этими картинами. Он видел, как по улицам Пхеньяна спешат велосипедисты и мамы ведут детей в школы; видел, как устанавливают рекламные щиты, как движутся поезда метро.
«Вся страна уже давно проснулась и принялась за дела, — отчитал себя Нам Туен, — только ты, кто должен быть им всем примером, до сих пор отдыхаешь, хотя полон сил и чувствуешь себя великолепно».
Нам Туен выспался. Это стоило дорого, он прошёл долгий и сложный путь, но на пятьдесят восьмом году жизни стал наконец-то чувствовать себя хорошо — легко засыпать и быстро просыпаться, бодро вставать и начинать день с улыбки. Говорят, никто не молодеет. Нам Туен был готов с этим поспорить. Силы переполняли его, молодость вернулась к нему, и он ощущал это острее, встречаясь с детьми.
Нам Ену в этом году исполнилось тридцать пять, он жил в Пекине и работал в центральном офисе компании «Шугуан», занимаясь подготовкой дорогостоящей международной экспедиции на спутник Юпитера — Европу. Дочка вышла замуж за китайского дипломата и теперь жила в Нью-Йорке, вернувшись в Америку после пятнадцати лет на родине.
Жена Нам Туена жила вместе с ним в Пхеньяне, занимаясь благотворительностью и частенько наведываясь на политические тусовки в Сеул — в конце концов, это была всё та же двадцатилетняя студентка Пекинского университета, влюбившаяся в юного революционера. Тогда он протянул ей свою руку и увлёк за собой в мир настоящей страсти и бурной любви — в мир, который оказался куда злее и безжалостнее, чем она могла себе представить, — но всё-таки привёл, на шестом десятке прожитых на земле лет, куда обещал. И выполнил все обещания.
