Зал постепенно заполняли люди. Молодых было мало, стариков тоже. Ровесники Каллума, люди чуть моложе — все одетые в тёмное, порой с кричащими надписями на мешковатых кофтах и футболках; никого с компьютерами или коммуникаторами. Один молодой человек принёс с собой портативный музыкальный проигрыватель и, сев за столик в углу с кружкой пива, вставил в уши наушники. Многие пришли с музыкальными инструментами и, раскрыв футляры, начали их настраивать. Уборщица освободила сцену, некоторые оставляли свои инструменты прямо там.
Пит, бармен, сделал музыку из динамиков тише, и теперь Алессандро еле-еле мог разобрать слова. Каллум рассказывал что-то про музыку, его речь осталась чистой и голос твёрдым, словно он и не пил вовсе, порой он улыбался и шутил, взмахом руки приветствуя знакомых, но Алессандро всматривался в его лицо и рефреном слышал слова, сказанные тем же самым тоном: «мы все погибнем из-за этого, из-за других, из-за тебя, ты — другой, мы все погибнем…»
Это лицо, бледное, усталое, дни за зашторенными окнами дома, думал Алессандро, за этим столиком с виски и грустной стародавней музыкой, — это лицо он помнил румяным, вымазанным в грязи, в боевом камуфляже, в пакистанской ночи… оно просило помощи, просило что-то сказать, но Алессандро не знал, как ему помочь.
Он считал секунды, слушая Каллума, и знал, что этим же вечером купит себе билет на утренний рейс и улетит, потому что сил выстоять эту вахту у него нет.
Как просто было смотреть в глаза убийц и чудовищ, как легко было всё тогда, и как прав был Каллум, когда говорил, что война его погубила! Но только не та война, в которой он участвовал, — а наоборот, та война, на которую он не попал, пропустил, на которой должен был погибнуть, но погиб вне её, и теперь словами «мы все погибнем» подводил черту под своей жизнью. Единственный вопрос оставался Алессандро не ясным: а жив ли он сам, не погиб ли он сам тогда в Таиланде, а теперь обратился в призрака и странствует по могилам товарищей, вечно молодой и полный скорби?
…Каллум вспоминал операцию по освобождению заложников в Ашхабаде, когда командир их отряда, ворвавшись в дом, где мрази держали на прицеле троих детей, закрыл их своей спиной. Он улыбался, пока пули бились в броник в упор и пока мразей не изрешетил вошедший следом Громила. Командир тогда погиб, был посмертно награждён, а новым командиром поставили Алессандро. Это было за полтора года до Таиланда. Каллум упустил много деталей — например то, что там явно была ошибка снайпера, он дал неверную информацию о количестве мразей в комнате, а руководство операцией лежало на русских, и они слишком поторопились со штурмом… Алессандро не поправлял Каллума и слушал, когда к ним подошёл молодой человек в синей футболке и бежевых штанах, с шрамом от уха до шеи.
— Ёширо Лесли, — представился он, — много слышал про вас от Каллума. Рад за вас!
— Спасибо, — улыбнулся Алессандро, и Ёширо отошёл к своим друзьям за соседний столик.
— Парень божественно играет на саксе, — заметил Каллум. — Настоящий талант.
— Что у него за шрам? — спросил Алессандро.
— Вырезал компьютер, — поморщился Каллум. — Он жил в Японии, у него мать оттуда… Без согласия парня взяли и вживили ему компьютер в голову.
Алессандро кивнул.
— Это обычная история, — сказал Каллум. — Не удивляйся. Многие, ну, по крайней мере из тех, с кем я общаюсь, через это проходят… Сначала восторг, безграничные возможности, знаешь, когда компьютер всегда под рукой… а потом понимаешь, что это не он в тебе, а ты в нём… Этот шрам сейчас легко залечить, но Ёширо почему-то не хочет.
— Оставил как знак?
— Вроде того… Ну, или девочкам нравится, — рассмеялся Каллум. — Он не то что я — он пользуется Сетью, даже состоит в каком-то клубе… не знаю точно, его организовал какой-то аноним под ником «Мандела».
— Мандела? — хохотнул Алессандро.
— Ага, — Каллум запил вкус этого имени виски, — парень, видимо, раньше работал на Голда, знаешь, эту корпорацию, которая заведует НБп… и теперь сливает всякие секретные документы о проектах Голда и намерениях «новых людей»… Те очень его хотят поймать, но пока у них не выходит, что наталкивает на мысль… что мистер «Мандела» сам и есть их проект.
Музыка остановилась, в зале потемнело, и на освещённую сцену поднялись трое. Одним из них был Ёширо со своим саксофоном. Зазвучала знакомая мелодия, темнокожий солист запел о зелёных деревьях, красных розах и о том, что это всё — для нас двоих.
«И я говорю себе — как прекрасен мир!» — пел он, и Каллум подпевал, беззвучно шевеля губами.
Вскоре Алессандро ушёл — Каллум проводил его до пересечения с Гордон-стрит, откуда по Ботуэлл-стрит Алессандро за пять минут добрался пешком до своего «Хилтона». Он не хотел, чтобы Каллум знал, в каком он живёт отеле, и отделался невнятным «в каком-то трёхзвёздочном, не знаю, здесь недалеко».
