Детали забыл и Нам Ен, но запомнил ощущение запутанности и потерянности: сквозь крики и слёзы мамы он понял, что с отцом случилось что-то плохое, но как ребёнок не понимал, какой смысл скрывался за её словами. Они поселились в Сан-Франциско, и он свыкся с мыслью, что отец исчез, — они с сестрой быстро овладели английским, пошли в школу, и жизнь постепенно наладилась.
До тех пор, пока Нам Ен не вернулся однажды домой и не увидел маму, сидящую в кресле и упорно буравившую взглядом стену. Он не решился заговорить с ней и пошёл в свою комнату, но она сама всё рассказала за ужином.
— Нам Туена… Вашего отца отпустили, — сказала она равнодушно, как будто речь шла о ком-то чужом.
Нам Ен кивнул, а сестра и вовсе рассмеялась. В отличие от него, помнившего бесстрастное лицо отца, когда он поднимал его на руки и целовал шершавыми губами, она не помнила совсем ничего, и никакого «отца» для неё не существовало. Да, несколько лет с ними жил дядя Грег, который целовался с мамой и который очень их любил, помогал с домашней работой, возил в школу и дарил подарки, но они никогда не называли его «папой», да и выглядел он иначе…
И зная, что их отец «вернулся», они всё равно не думали о нём. Он был где-то далеко, за пределами их уютного мирка, озарённого солнцем Западного побережья… Их разбудили ночью — и мама попросила не задавать вопросов. Хотя Нам Ен и вспомнил побег из Китая, на этот раз всё было по-другому — их сопровождали, их привезли в аэропорт и сразу посадили в самолёт. Когда он стал снижаться, Нам Ен увидел — сквозь тёмные тучи, пробиваемые солнечным прожектором — равнины, покрытые зданиями и испещрённые трассами, по которым текли реки машин.
Мама сказала, это ненадолго, но когда самолёт приземлился, Нам Ен почувствовал, что она соврала. Это было связано с отцом, она не рассказала ни ему, ни сестре, но мальчику показалось, что она счастлива. На её лице были слёзы радости, когда они ехали в Миюнь, и человек, сидевший за рулём, отвечал на вопросы мамы:
— Да, он сейчас летит сюда. Нет, я не знаю, когда вы сможете его увидеть, но он всё знает. Всё будет хорошо, не волнуйтесь. Это ради вашей безопасности.
Нам Ен услышал это слово, которое теперь будет сопровождать его везде: «безопасность». В Сан-Франциско никто не заботился о его безопасности, он был одним из многих, чуть-чуть другой внешне и не имевший отца эмигрант из Китая, но никто не придавал этому значения. Здесь, в Китае, на его родине, он сразу ощутил себя кем-то значимым. Значимым из-за отца, которого он еле помнил, первый раз за десять лет увидел вживую в гостиной их дома и которому не сказал ни слова. Нам Туен тогда не решился поцеловать сына, только вежливо пожал ему руку и представился, будто думал, что дети забыли, кто он такой.
Жизнь Нам Ена перевернулась — они остались в Пекине, но все его друзья были на расстоянии мобильного телефона и на каникулы иногда приезжали увидеться с ним. Китайская школа была строже американской, но и отношение к ученикам было другое, и ему тут нравилось. Очень скоро Нам Ен почувствовал себя дома, и лицо отца стало для него родным, настоящим, осязаемым. Лицом, до которого можно дотронуться. Лицом человека, который его любит.
Он не мог и предположить, что когда-нибудь будет скучать по отцу и с нетерпением ждать встречи с ним, но на исходе зимы 2025 года он ехал домой из Пекинского Университета, где учился последние два года, и не думал ни об экзаменах, ни о проекте, посвящённом его любимой «космической» теме (он даже прикидывал, не продолжить ли обучение в Институте астрономии и астрофизики имени Кавли); он думал о том, как вечером встретится с отцом.
Тот, конечно, не расскажет ничего о своей работе, его взгляд будет направлен внутрь, и он будет немного рассеян; но всё равно, думал Нам Ен, я обязательно спрошу ему о том, что нам говорили на лекции по политологии о сложившейся на Корейском полуострове ситуации. Некоторые верили, что там вот-вот начнётся война, но Нам Ен так не думал. В частности потому, что знал: этим занимается его отец, и председатель КПК КНР Фань ему полностью доверяет.
Той же уверенностью хотел бы обладать и сам Нам Туен, сидя в самолёте, скользившем поверх облаков над Западно-Корейским заливом. Обстоятельства, о которых в эту же минуту размышлял его сын по дороге домой, требовали его постоянно присутствия в Пхеньяне, но, воспользовавшись хитрой дипломатической формулой «вызван для особых консультаций», Нам Туен смог улизнуть на день в Пекин. На день, который, как он рассчитывал, решит очень многое.
— Есть новости, — сказал ему Тао Гофэн, садясь в кресло напротив. На том же самом месте он сидел, когда сообщил о возвращении в Пекин его семьи, подумал Нам Туен.
— Да? — отозвался он.
— Генерал Ким ответил на ультиматум Сеула.
— Что он сказал?
— Сказал, на карту поставлена независимость его родины.
— Понятно. — Нам Туен помассировал глаза. Последние двое суток он почти не спал. — Что ответил министр?
— Министр будет готов принять вас сегодня в десять тридцать вечера.
— Спасибо, Тао, — ответил Нам Туен. — Мы можем сделать так, чтобы…
