Она почти не отходила от телефона, не отводила от него глаз, точно гипнотизируя его.
Когда звонок наконец раздался и в трубке зазвучал голосок Джо, она сделала страшное усилие, чтобы не лишиться чувств. Вцепившись одной рукой в край стола, другой она все плотнее прижимала трубку к уху. Боясь перебить Джо, она только повторяла:
— Джо… мальчик… Мышонок.
А Джо лепетал, что ему хорошо, что паровоз — как настоящий, что дядя очень добрый, но почему мама так долго не едет, она же обещала… И когда он заплакал, она снова сделала над собой отчаянное усилие, чтобы не лишиться чувств.
— Джо, я сейчас приеду. Потерпи, голубчик! Позови скорее дядю… Джо!.. Джо!..
Но трубка умолкла. Луиза соединилась с телефонной станцией, негодовала, доказывала, требовала. У нее спросили номер телефона, и они поняла, что опять нужно ждать…
И опять продолжалась эта жестокая игра с телефоном. Он и для нее превратился в орудие пытки.
Она сразу узнала прежний голос, он не переставал звучать в ее ушах. Да, она готова внести пятьдесят тысяч, сейчас же, сию же минуту. Куда идти? Но голос говорил еще о каком-то условии.
— Какое условие?
Она была готова на все.
— Профессор знает. Поговорите с ним…
Больше ей ничего не сказали. Она помчалась к старику. Он готовился к этому разговору и все-таки испугался, увидев ее глубоко запавшие глаза, ее лицо, осунувшееся от мучительной борьбы отчаяния и надежды.
— Отец… они сказали… еще одно условие…
Она задыхалась.
— Они объяснили, какое? — спросил Чьюз.
Инстинктом матери она поняла, что нужно солгать.
— Сказали…
— Они объяснили, зачем им лучи?
— Лучи? — испуганно воскликнула Луиза.
Чьюз понял, что она ничего не знала. Ну, конечно, они не рискнули заговорить об этом по телефону. Впрочем, все равно: разве он сумел бы скрыть от нее?
Луиза уже овладела собой.
— Не все ли равно, отец? Они вернут Джо. Отдайте им лучи. На что они вам?
Чьюз молчал.
— Они убьют Джо… — чуть слышно сказала Луиза и сама испугалась, что посмела произнести эти слова вслух.
— Лучи нужны им для войны. Я хотел спасти человечество, а они хотят уничтожить его.
— На что мне человечество, если не будет Джо?..
Ему нечего было ответить матери.
Заметив, что он колеблется, Луиза схватила его за руку, крепко сжала ее и торопливо заговорила:
— Отец, вы любите Джо! Вы не хотите убить его.
Он молчал, сгорбившись в своем кресле и закрыв глаза рукой.
— Вы — убийца! Вы — убийца детей! — Луиза выпрямилась, глаза ее заблестели ненавистью. — Вы мечтали спасти человечество, а убили собственного внука. Вы сыноубийца! — Но вдруг она упала на колени и обняла его ноги. — Отец, простите! Я схожу с ума от горя. Вы добрый… Вы любите Джо… Спасите его…
Она уткнулась лицом в его колени. Плечи ее сотрясались от рыданий.
Старик испытывал к ней любовь, жалость, нежность, но что он мог сделать?
— Луиза, милая, пойми, я люблю Джо, я готов спасти его, готов всем пожертвовать, готов отдать за него жизнь, но это… Не могу, пойми, не могу… Не имею права…
— Не можете? — Она задыхалась. — Значит, не любите! Я не отойду от вас, я буду около вас дни и ночи, я изойду слезами, я вымолю у вас Джо!
— Луиза, прекрати эту пытку. Пойми, если бы я мог…
— Вы — зверь! — Она отшатнулась от него. — Я не верю вам! Что вам до человечества! Разве вы можете любить человечество? Вы не любите даже собственного внука!
Пошатываясь, она отошла к стене, опустилась на пол и беззвучно зарыдала.
Чьюз не пытался ее утешить. Чем он мог утешить ее? Она хотела только одного, и все его утешения могли лишь оскорбить ее.
Сгорбившись, молча сидел он в своем кресле. Молча стояли вокруг созданные им металлические чудовища. Они мучили эту женщину, мучили его, из-за них должен был погибнуть маленький Джо. Неужели он сам создал их? Пусть будет проклят тог час, когда он это сделал!
Не признаю я науки, которая лечит… Науки и искусство, когда они настоящие, стремятся не к временным, не к частным целям, а к вечному и общему.
После дождя в воздухе еще плавают маленькие капельки… По саду несется бурный ручей. Бумажные кораблики качаются на его волнах. «Дедушка, дедушка, кораблики плывут!» — кричит Джо, прыгает, визжит и восторженно хлопает в ладоши… Но это уже другой, первый Джо, его сын… «Мой Джо давно умер!» удивляется старик, и редкие слезы катятся из-под сомкнутых век по его сморщенным щекам.
Чьюз полулежит в своем кресле. Тяжелое забытье охватило его. Голова упала на грудь, руки со вздувшимися жилами беспомощно-жалко лежат на коленях…
