Но странно: Петер таял от любви, свадьба была решена, а он все тянул… Какие-то сомнения еще останавливали его, хотя он не смел признаться в них даже самому себе.
Вскоре он узнал, что Эмма должна стать матерью. Теперь об отступлении нечего было и думать! Тем лучше, зачем тянуть? Петер представил себе карапуза с голубыми глазами Эммы и с ее золотыми волосами. Дитя обвивает ручонками его шею, рядом улыбается Эмма. Вот оно счастье!
Но как же тогда с его мечтой? «Как он стал Докпуллером»… Он зарабатывает немного, Эмма еще меньше… Пойдут дети… Так значит, Петер Гуд — один из тех многочисленных маленьких людишек, которые способны только мечтать? «Как он стал Докпуллером»… Уметь отказаться от всего!.. Не трудно отказаться от куренья, но и толку от этого мало! О, если бы дело ограничивалось только отказом от папирос и мороженого — кругом были бы одни миллионеры! Но отказаться от любви и счастья, от того, что дороже всего, отказаться от Эммы? Нет, это невозможно, это выше его сил — без нее он умрет…
Петер был как в бреду. Всю ночь он не спал. Он так любил Эмму, что его сердце, казалось, истекало кровью.
Исстрадавшийся, осунувшийся, побледневший, он, однако, твердо сказал ей о своем решении. Она не поняла. Она была потрясена, испугана, оскорблена. «Ты не любишь меня!» — сказала она побелевшими губами. «Нет, нет, Эмма, — с жаром возразил он, — я люблю тебя страстно. Никого я так не любил и не полюблю». И он снова пытался объяснить ей мечту своей жизни. Но она твердила свое: «Ты меня не любишь!» Он целовал ее маленькие ручки, она не отнимала их, но понять его отказывалась.
Петер обещал помочь ей, устроить ее к врачу, оплатить расходы. Она как будто успокоилась и даже поцеловала его на прощание. А на следующий день он прочитал в газетах о ее самоубийстве…
Такие сообщения появлялись каждый день: юноши, девушки, мужчины, женщины, старики стрелялись, принимали яд, бросались в воду — это казалось таким же необходимым и закономерным, как то, что сотни людей должны были ежедневно погибать под автомобилями. Но ведь в этом сообщении говорилось об Эмме! Она выбрала яд. Петер с новой силой почувствовал всю свою любовь к ней, острую жалость, муки нечистой совести. И вдруг одно чувство заглушило все остальные: назойливый, липкий, мерзкий страх. А что если она выдала его? Может быть, в ее предсмертной записке названо его имя?
Петер пытался убедить себя, что, в сущности, ничего плохого он не сделал. Во всяком случае, ничего противозаконного. Но мерзкий страх не проходил. Если она выдала его — все пропало!
Прошло несколько дней. Его имя нигде не было названо, к следователю его не вызывали. Газеты уже занимались другой девушкой, которая бросилась в воду. Бурная радость охватила Петера. У него было гадко на душе, он стыдился этого чувства, но оно не хотело уходить, нет, ни за что не хотело! Оно прыгало, бесновалось, пело, кричало в нем: «Ты спасен! Ты спасен дважды — Эммы больше нет, и нет возврата к прошлому!»
Из этого «подвига» он вышел еще более окрепшим. Только теперь он по-настоящему уверовал в свою миссию. Разве это не было то испытание, какое выдержал бы не каждый? Он выдержал — значит, он способен.
И Петер с еще большим ожесточением стал ограничивать себя во всем. Мать вполне подчинилась ему, стараясь как можно экономнее вести небольшое хозяйство. Да она и привыкла к этому: всю свою жизнь она только то и делала, что экономила.
Петер стал осторожен. Он понимал, что сделал ошибку. Ошибка была не в том, что он оставил Эмму, а в том, что полюбил ее. Неприятно, конечно, что за его ошибку расплатился другой человек, но что поделать — больше это не повторится! Он искупит свою вину тем, что добьется цели. Женщины для него отныне перестанут существовать! Он слышал, что есть мужчины, которые ненавидят женщин. Почему же ему не стать таким же? Но — увы — он любил женщин! Как святой Антоний, он все время боролся с искушениями и был побеждаем ими только во сне.
Время шло, но сбережения росли слишком медленно для того, чтобы отважно выступить с ними в открытую борьбу на поле битвы, именуемое жизнью. Петер все чаще нервничал и сердился. Начало его карьеры очень удачно совпадало с началом жизни Докпуллера: тот был газетчиком, а он — грузчиком, сторожем, мелким служащим. Но дальше все шло иначе. Почему? Он никак не мог понять.
