Чувство утраты было столь же осязаемо, как парчовая ткань диванов, на которых они сидели в неловком молчании. Мэтти эта смерть задела настолько сильно, словно она вновь переживала утрату своего дедушки. Гил выглядел очень подавленным. Мужчина уставился на красный марокканский ковер, расстеленный у него под ногами. Мэтти ощущала, как ее сердце замирает всякий раз, когда она взглядом встречается с одним из членов семьи Чака и ей приходится в ответ грустно улыбаться. Она ненавидела такие вот сочувственные улыбки, которые видела на лицах членов семьи и друзей, когда последние узнавали о ее утрате. Все эти улыбки казались неискренними и полными жалости к ней, пусть даже у людей имелись на этот счет иные намерения.
Сидевшая посередине Рэни выглядела бледной и необычно молчаливой. Теперь она снова казалась маленькой, потерянной пожилой леди, беззащитной и утратившей ориентиры в мире, который не способна понять.
– Так все неожиданно, – рассказывала Шина, дочь Чака. – Мы поехали в приемное отделение скорой помощи. Папа жаловался на боли в животе. Честно говоря, я думала, что там ему дадут слабительное, может, оставят на ночь у себя, а потом отправят домой. Папа всегда отличался крепким здоровьем… всегда…
Молоденькая симпатичная девушка, которой, на взгляд Мэтти, было лет шестнадцать, вскочила со своего места за роялем и поспешила через всю комнату обнять маму. Комната снова погрузилась в удушающую тишину.
Мэтти взглянула на Гила, ища поддержки. Мужчина кашлянул.
– А рояль… его?
Внучка Чака грустно улыбнулась, из-за чего Мэтти стало на душе еще горше. Она узнала затравленный взгляд этих глаз. У нее самой когда-то был такой же. Она видела его, когда смотрела в зеркало.
– Он играл каждый день, иногда по нескольку часов…
Рояль Чака заметно выделялся в этой комнате. Присутствие инструмента подчеркивали вазы с белоснежными лилиями, аккуратно расставленные на паркетном полу вокруг него. Рядом в простых стеклянных подсвечниках горели небольшие чайные свечи. Рояль стал усыпальницей. Мэтти спросила себя, будет ли кто-нибудь еще играть на нем. Что делать с роялем, если его владелец умер? Если его отсюда забрать, исчезнет ли вместе с ним сердце комнаты, в котором рояль простоял столько времени? Инструмент был очень красивым. Всякий мог оценить искусство мастера по полированному ореховому дереву. Создавалась иллюзия, что его вырезали из цельного куска янтаря. Инструмент был частично задрапирован бархатной тканью бутылочно-зеленого цвета. Внизу виднелись сверкающие на солнце бронзовые колесики и педали. Инструмент был старым, но о нем хорошо заботились. Мэтти перехватила взгляды дочерей и внучки Чака. Казалось, они подспудно надеялись, что Чак внезапно появится на вращающемся табурете перед роялем и начнет играть.
– В шесть утра, – произнесла Элеонора, младшая дочь покойного.
В голосе звучало эхо рыданий. Эту сладковатую горечь Мэтти недавно испытывала и сама.
– Самый дорогой будильник на всю округу. Папа любил вставать рано и всех будить. Обычно он играл Фэтса Домино или Нила Седаку[103], но в те дни, когда его донимали боли, исполнял «Ноктюрны» Шопена или «Лунный свет» Дебюсси… – Она покачала головой. – Теперь утро у нас такое тихое…
– Он играл наши песни?
Все обернулись на голос Рэни, которая вопросительно смотрела на старшую дочь Чака.
– Конечно, – улыбнулась Шина. – Когда папа узнал, что вы приезжаете, он только их и играл. Он собирался порадовать вас попурри, когда вы приедете…
– Если бы мы приехали вовремя, как обещали… – голос Рэни дрогнул, а глаза наполнились слезами, когда до ее сознания дошла правда.
– Ах, миссис Сильвер! Вы не могли предугадать… никто не мог… Все произошло так неожиданно. Мы до сих пор не знаем, что именно случилось. Коронер[104] еще ничего нам не сообщил, но… Мне жаль, что вы так и не встретились. Не могу передать, как много значил для него ваш приезд. Он словно снова помолодел, прыгал по дому и рассказывал все эти старые истории… Он их часто рассказывал, но на этой неделе мы их все переслушали заново. Последнее, что он сказал… – Голос ее дрогнул, и сестра взяла Шину за руку. – Когда в больнице мы выходили поговорить с врачом, он напоследок сказал: «Пусть они меня здесь не задерживают. Мне надо встретиться с Рэни Сильвер. За шестьдесят лет много чего накопилось, о чем можно рассказать».
Рэни громко всхлипнула и уткнулась лицом в носовой платок. Мэтти нагнулась, желая коснуться ее руки, но старушка отстранилась.
– Со мной все в порядке, просто не могу поверить, что мы опоздали.
Мэтти сомкнула веки. Все те часы, которые они впустую потратили на дорожные пробки и упрямство… А в это время их шансы улетучивались подобно тому, как песок смывается обратно в море отступающими волнами. Все оказалось очень сложно, а они-то планировали, что эта встреча состоится, будет весело, зазвучит непринужденный смех и все обиды забудутся.
– На когда запланирован концерт? – спросила Элеонора, возвращая Мэтти в реальность.
Гил взглянул на нее.
– На четверг вечером, если… – он повернул голову к Мэтти, – это еще возможно.
