— Им можно сделать всё, что любым другим оружием или орудием, — наконец медленно проговорил он, не глядя на Эрана и, кажется, вовсе пребывая не здесь. — Защитить друга или убить врага, как мечом. Добыть еду, как ножом или пращой. Пригрозить, не причиняя вреда. Показать своё мастерство.
Закусил губу и с досадой помотал головой:
— Нет, не только это. Это тоже важно, но… Не могу сформулировать.
— Лук — оружие?
Мальчишка удивлённо вскинул на него глаза.
— Конечно…
— Правда? Ты действительно так считаешь? — Зелёные глаза улыбались.
Юноша медленно вздохнул и каким-то медитативным движением прикрыл глаза.
— Судя по твоему вопросу, я ошибаюсь… — почти беззвучно откликнулся он, и ответ прозвучал с отчётливой интонацией вопроса.
— Давай-ка подытожим. Тебя с детства готовили быть воином. Учили мыслить как воина, убеждали, что это единственный подходящий мужчине путь, так? А когда пришло время вступить на этот путь, он оказался не твоим. Ты стал изгоем, и тебе так прочно вбили это в голову, что мир рухнул и кажется тебе пустым, и тебе в нём места нет, я правильно понял?
Ниари нахмурился, чувствуя в вопросе подвох. Задумался, пытаясь понять, что не так, никакой ошибки не нашёл и хмуро кивнул. Но кивок был неохотным и, что куда хуже, не таким уж уверенным. Сейчас, когда Эран говорил это таким тоном, звучало всё совсем не так очевидно и правильно, каким выглядело всегда.
— А свой альтернативный путь ты искал… У кузнеца? У оружейника, у городского охотника или местного знахаря? — Эран старательно сдерживал улыбку. — И на кого, я по-твоему, похож — на воина или на женщину?
— А ещё — у пекаря, у гончара, у мастера-стеклодува… — невесело усмехнулся Ниари. Лицо его было напряжённым: он чувствовал, что его загнали в угол и теперь потешаются, но понять, что это за угол и как из него выйти, он пока не мог. — А ты похож, разумеется, на воина. Хотя я до сих пор не могу понять, по какой из дорог воинского Пути ты идёшь…
— Я не воин, мальчик. И никогда им не был. Я чародей.
Ниари потряс головой.
— Не понимаю, — беспомощно проговорил он, — Кто ты тогда? Чародей — это ведь не Путь. Всего лишь инструмент! Чародей может быть целителем, мастером-оружейником, ювелиром… воином, опять же! Но все они всё равно — в первую очередь целители, оружейники, ювелиры. Всегда так было!
Эран негромко засмеялся. Без злобы или издёвки, просто, как над хорошей шуткой.
— На самом деле всё немного не так, мальчик. Чародей — это в первую очередь Путь. Это намного больше, чем путь. Чародей может решить стать воином, кузнецом или даже пекарем, я даже знаю одного такого.
Он снова усмехнулся.
— Но он не перестанет от этого быть чародеем, он просто применит дарованный ему путь к ремеслу, которым решил заняться. И таких ремёсел у чародея могут быть десятки, сотни, если он того пожелает.
Ниари снова потряс головой. В глазах его плескалось искреннее, всепоглощающее изумление.
— Путь?!
На лице отразилось что-то, похожее на неуверенную, всё ещё смешанную с ожиданием подвоха надеждой.
— Но… Но так значит…
Эран молча смотрел на него, ожидая «окончательного понимания» и озвучивания мысли вслух.
Ниари закусил губу. Вниз сорвалась и поползла по подбородку крошечная алая капля.
— Значит, я могу пойти по нему? Как по любому другому Пути? И ты готов учить меня магии? Но ведь у меня нет дара, меня проверяли, как и всех детей…
— Почему ты сбежал из дома? Родители плохо отнеслись к тому, что ты не воин? — Эран не спешил отвечать. А может, просто хотел, чтобы задающий вопросы нашёл ответы сам?
Юноша устало покачал головой.
— Нет… Они простили. Огорчались и стыдились, но не обвиняли.
Он опустил взгляд на лук, лежащий на его коленях. Улыбнулся кривоватой, горькой улыбкой.
— За это и пострадали. Лишённому судьбы не место среди людей. Тем более — среди тех, кто знал, кем он должен был стать, но не стал. Он притягивает несчастья. — Ниари засмеялся — надломленно, сухим трескучим смехом. — У нас говорили, что судьба идёт за тем, кто струсил её принять, но не видит отступника, и потому забирает тех, кто рядом.
Ниари вдруг подавился собственными словами, зажмурился. Стиснулись в кулаки задрожавшие пальцы.
— Сначала у пастухов Крепости пала половина всех овец. Отец слушать никого не стал, привёз травника, тот дал какого-то настоя… Вроде всё прекратилось. Потом — коровы, ни одной не осталось. Когда вымерзло почти всё зерно, даже отец перестал спорить с теми, кто говорил о проклятье. Но всё равно не гнал. Мне надо было уйти раньше, но я боялся… Куда мне идти? Тянул ещё три луны, всё пытался к кому-нибудь прибиться в ученики. А потом… — он сглотнул, повёл головой — тяжело, обморочно. И закончил едва слышно, — когда сестру задрали волки, а мать свалилась с горячкой, я понял, что больше оставаться нельзя. И ушёл. Сбежал.
