Это не было ложью. Но, положа руку на сердце, правдой не было тоже. Гвен на самом деле любила слушать сказки, но вряд ли только поэтому ей пришло бы в голову заинтересоваться грамотой.
Истинная, самая настоящая, запрятанная в самой глубине её души причина состояла в том, что Гвеннет ещё ребёнком придумала себе другую семью. После того самого случая, когда единственный отец, которого она знала, едва её не убил.
Тогда, подслушав очередную родительскую ссору, Гвен попыталась представить, каким мог быть её настоящий отец. Наверняка не таким, как кто-то из местных — не зря ведь её всегда упрекали за непохожесть. Значит, это был кто-то из проезжих — конечно, какой-нибудь господин, потому что простые люди не путешествуют.
Гвен представляла, что однажды он узнает о дочери, и захочет с ней познакомиться, а может, и забрать с собой. И что он увидит, приехав специально ради неё в их забытую и людьми, и богами деревушку? Глупое боязливое создание? Нет, она не может так разочаровать отца!
Поэтому она всегда старалась быть лучше самой себя. Узнавать всё, что только можно, держаться достойно и смело. Со временем её мечты обросли подробностями. Вечерами, после очередной взбучки, Гвен представляла, что её другие близкие приходят и спрашивают, как прошёл день, и одобряют её, и гордятся. Мысленно она вела с ними длинные задушевные беседы, и, конечно, она обязана была говорить так, как говорят господа. Она ведь уже знала, что непохожих никто не любит, и не хотела своему другому отцу тоже показаться чужой.
Именно поэтому она училась, поэтому всегда старалась быть лучше, умнее, сильнее. Но она понимала, что рассказать всё это господину барону — только навлечь на себя гнев или насмешки. Пусть она и мечтала, и верила в несбыточное, но всё же безумной не была.
— И что же, тебе давали книги? — поинтересовался барон.
Гвен выдохнула с облегчением. Похоже, он не заподозрил, что она недоговаривает, и просто продолжал праздную беседу.
— Да… Я сама брала, — не сумев откровенно солгать, поправилась она. — Я ведь помогала старухе Адайн с домом. Она не замечала, что иногда что-то пропадает. Но я всегда всё возвращала. Честное слово, ваша милость! Всегда!
Барон улыбнулся. Несмотря на все её старания, он явно видел в ней повод для веселья.
— Я ведь не стражник и не градоначальник. Мне дела нет до мелких шалостей. Зачем ты оправдываешься? Лучше ответь, как тебе позволили всё это? Разве жизнь крестьян не так тяжела, как это доносят советникам, и у вас есть время на занятия по душе?
Каким-то образом Гвен поняла, точнее, почувствовала, что сейчас можно ничего не бояться, что господин барон не обвиняет её и вообще скорее подшучивает, чем говорит всерьёз.
— Но я ведь тёмная, — хитро улыбнулась она, догадываясь, что не встретит осуждения. — Если меня обижать, могут случиться неприятности!
— И это действительно останавливало людей? — скептически уточнил барон. — От тебя могли бы просто избавиться, собравшись вместе.
— Ну-у… Ещё я приносила пользу. Это староста запретил меня обижать, — призналась Гвен. — Взамен я следила за общественными полями — ну, знаете, уничтожала вредителей, развеивала тучи в мокрые года…
За это она действительно получала покровительство. Которое заключалось лишь в том, что никому не позволено было её сильно бить или обругивать. Да, это значило многое, но счастья не приносило. Гвен всё равно была чужой. И никакая сила не могла заставить её мать повернуться к дочери, переброситься хотя бы парой слов, никакая сила не могла заставить соседских детей с нею заговорить.
Её жалкие, смешные попытки с кем-нибудь подружиться всегда наталкивались на стену настороженного молчания. Что там, даже родная мать, даже братья и сёстры не желали с ней разговаривать. Делали вид, будто её не существует, обращались только по делу, а когда она заговаривала сама, делали вид, что не слышат.
— Получается, ты устроилась не так уж плохо, — отметил господин барон. Конечно, с произнесённых слов он никак не мог заключить иначе. — Тогда почему ты так стремишься попасть в Академию? Ведь могла бы жить у себя спокойно и без забот.
Это было слишком. Слишком больным и тяжёлым был этот вопрос, чтобы дальше думать, выбирать нужные осторожные фразы.
— Вы не знаете, ваша милость, что такое быть для всех посторонним, — выдавила Гвен. Было странно, что искренние слова, идущие от сердца, даются с таким трудом. — Что такое проводить жизнь в безмолвии, когда все вокруг болтают и смеются, но стоит тебе подойти, расходятся прочь. Когда родная мать только отдаёт приказания на завтрашний день, а в ответ на пожелание доброй ночи лишь фыркает и отворачивается, а братья и сёстры даже не смотрят в твою сторону… Мне нет здесь места, ваша милость. И если я не заслуживаю лучшего, я готова умереть, но не влачить десятилетиями жалкое существование никому не нужной дикарки Гвен.
