Увидев меня, Кэлли удивилась. Я ее не предупредила: не хотела, чтобы она сбежала. Подвязав платком волосы и сунув руки в карманы, она командовала художниками, расхаживая в брюках цвета хаки и теннисных туфлях, с сигаретой, прилипшей к нижней губе.
О Лориной смерти она узнала из газет – такая милая девушка, такая необычная в детстве, какое горе. После этого вступления я передала ей Лорин рассказ и спросила, правда ли это.
Кэлли возмутилась. «
Результат нулевой. Может, Ричард Лоре соврал – он и мне часто врал. С другой стороны, может, врала Кэлли. Но тогда на что я рассчитывала?
Эме в Порт-Тикондероге не понравилось. Она хотела к папе. Хотела привычной обстановки, как все дети. Хотела в свою комнатку. Ой, да как все мы.
Я объяснила, что пока нам придется пожить здесь.
Город изменился: туда вторглась война. Несколько фабрик во время войны открывались – женщины делали взрыватели, – но теперь закрылись опять. Может, их переоборудуют под мирную продукцию, когда поймут, что нужно вернувшимся с фронта мужчинам, что они будут покупать домой, семьям, которые, без сомнения, теперь у них появятся. Пока же многие остались без работы, жили и ждали.
Но были и вакансии. Элвуд Мюррей больше не возглавлял газету; его новенькое сверкающее имя скоро появится на плите Военного мемориала: Мюррей служил во флоте и убился, когда взорвался корабль. Любопытно: об одних говорили, что их убили, а о других – что они убились, словно по неловкости или даже чуть-чуть нарочно, вроде как постриглись. Про таких в городе говорили «затарился галетами». Наша местная идиома, и употребляли ее, как правило, мужчины. Каждый раз задумываешься, о каком булочнике речь.
Муж Рини Рон Хинкс был не из тех, кто легкомысленно закупился смертью. О нем торжественно говорили, что он погиб на Сицилии вместе с другими ребятами из Порт-Тикондероги, которые записались в Королевский Канадский полк. Рини получала пенсию, правда маленькую; сдавала комнату в своем домике и по-прежнему работала в кафе «У Бетти», хотя твердила, что спина ее погубит.
Но, как я вскоре выяснила, погубила ее не спина, а почки. Они завершили свое черное дело спустя полгода после моего возвращения. Если ты это читаешь, Майра, я хочу, чтобы ты знала: эта смерть была для меня тяжким потрясением. Я надеялась, что Рини будет рядом – она же всегда была, – и вдруг ее не стало.
А потом она постепенно стала проявляться снова – иначе кого же я слышу, когда мне нужно пояснение по ходу дела?
Конечно, я навестила Авалон. Трудное свидание. Все запущено, сад зарос, оранжерея – руины с выбитыми стеклами и высохшими растениями, по-прежнему в горшках. Что ж, некоторые высохли еще при нас. На стражах – сфинксах – надписи из серии «Джон любит Мэри»; один опрокинут. Пруд с нимфой задыхался от мертвой травы и водорослей. Нимфа была на месте, только несколько пальцев отбили. И улыбка у нее прежняя – беззаботная, загадочная, отстраненная.
В дом вламываться не пришлось: еще была жива Рини, она и дала мне потайной ключ. Дом выглядел печально: повсюду пыль и мышиный помет, на тусклом паркете – пятна от протечек. Тристан и Изольда по-прежнему взирали на пустую столовую, хотя у Изольды пострадала арфа, а против среднего витража ласточки свили пару гнезд. Но никакого в доме варварства: едва-едва, но дух Чейзов еще витал, и я улавливала слабеющий аромат власти и денег.
Я обошла весь дом. Повсюду пахло плесенью. Заглянула в библиотеку: над камином из головы Медузы все ползли змеи. Бабушка Аделия тоже была на месте, хоть и покосилась: смотрела теперь с затаенным, но веселым лукавством. Спорим, ты все-таки погуливала, бабушка, подумала я, глядя на нее. Была у тебя своя тайная жизнь. Она и давала тебе силы.
Я порылась в книгах, выдвинула ящики стола и в одном из них обнаружила коробку с образцами пуговиц времен дедушки Бенджамина: костяные кружки, что в его руках превращались в золото, а теперь вновь стали простыми костяшками.
