На чердаке я нашла гнездышко, что свила здесь Лора после «Белла-Виста»: она достала одеяла из сундуков, притащила простыни из своей спальни – бесспорная улика, если б ее тут искали. Сухие апельсиновые корки, яблочный огрызок. Как обычно, убрать за собой она не подумала. В дубовом буфете – пакет осколков, припрятанных в лето «Наяды»: серебряный чайник, фарфоровые чашки и блюдца, ложки с монограммами. Щипцы для орехов в форме крокодила, одинокая перламутровая запонка, неработающая зажигалка, столовый прибор без графинчика.
Я еще вернусь и заберу остальное, сказала я себе.
Ричард сам не приехал – это стало (для меня) доказательством его вины. Но прислал Уинифред.
– Ты что, рехнулась? – были ее первые слова. (В кабинке кафе «У Бетти»: я не хотела видеть ее в снятом домике, не хотела, чтоб она приближалась к Эме.)
– Вовсе нет, – ответила я. – И Лора тоже. Во всяком случае, не до такой степени, как вы изображали. Я знаю, что делал Ричард.
– Не понимаю, о чем ты, – сказала Уинифред. Она сидела в накидке из блестящих норочьих хвостов и стягивала перчатки.
– Какая удачная сделка, эта его женитьба: две по цене одной. За понюшку табаку нас купил.
– Не говори глупостей, – сказала Уинифред, но напора у нее явно поубавилось. – Что бы там Лора ни болтала, Ричард совершенно чист. Чист, как первый снег. Ты серьезно заблуждаешься. Он передал, что готов сделать вид, что этого не было – этого твоего заблуждения. Вернись к нему – и он все простит и забудет.
– Но я не забуду, – ответила я. – И он не снег. Совершенно другая субстанция.
– Тише ты! – зашипела Уинифред. – Люди оглядываются.
– Они все равно будут смотреть, – сказала я. – Потому что ты вырядилась, как лошадь леди Астор. Учти, этот зеленый тебе совсем не идет – особенно в таком возрасте. Вообще-то никогда не шел. У тебя как будто желчь разлилась.
Стрела попала в цель. Уинифред потеряла дар речи: еще не привыкла к моему новому амплуа гадюки.
– Скажи, чего именно ты хочешь? – спросила она. – Разумеется, Ричард абсолютно ни в чем не виноват, но скандал ему ни к чему.
– Я уже сказала, чего именно. Очень ясно. А теперь мне нужен чек.
– Он хочет видеться с Эме.
– Ни за какие коврижки в мире, – сказала я. – У него слабость к малолеткам. Ты знала это, всегда знала. Даже в восемнадцать я уже была старовата. А Лора под боком – слишком большой соблазн, я теперь понимаю. Он не мог ее пропустить. Но до Эме он своими грязными ручонками не дотянется.
– Не говори гадости. – Уинифред уже разозлилась, ее лицо под макияжем пошло красными пятнами. – Эме – его родная дочь.
Я чуть не сказала: «А вот и нет», но поняла, что это будет тактической ошибкой. По закону она его дочь; я не могла доказать обратное: тогда еще все эти гены не придумали. Знай Ричард правду, он только упорнее старался бы отнять у меня Эме. Возьмет ее в заложницы, а я утрачу все завоеванные преимущества. Какие-то кошмарные шахматы.
– Его ничто не остановит, – сказала я. – Даже кровное родство. А потом отправит ее куда-нибудь за город делать аборт, как Лору.
– Не вижу смысла продолжать эту дискуссию, – заявила Уинифред, хватая норку, перчатки и сумочку из рептилии.
После войны все изменилось. Мы стали иначе выглядеть. Со временем исчезли шероховатая серость и полутона, их место заняли яркие полуденные краски – кричащие, отрицающие тень, простые. Ярко-розовые, резко-синие, красные и белые – словно мячи на пляже, ядовито-зеленый пластик, солнце слепит, точно прожектор.
На окраинах маленьких и больших городов без устали рычали бульдозеры и валились деревья; в земле открывались огромные воронки котлованов. Улицы – сплошь гравий и грязь. В кляксы черной земли высаживали тоненькие деревца – особенной популярностью пользовались березы. Стало очень много неба.
Мясо, громадные ломти, куски и глыбы мерцали в витринах мясников. Апельсины и лимоны, яркие, точно восход, горы сахара и желтого масла. Все только и делали, что ели. Запихивали в себя яркое мясо и остальную яркую еду, будто завтра уже не наступит.
Но завтра как раз было, просто сплошное завтра. Исчезло вчера.
Теперь у меня появилось достаточно денег – от Ричарда и кое-что из Лориного наследства. Я купила домик. Эме все дулась, что я вырвала ее из прежней жизни, которая была гораздо изобильнее, но понемногу привыкала, хотя временами я ловила ее холодный взгляд: она уже тогда считала меня неудачной матерью. Ричард же пользовался преимуществами далекого родителя и теперь, когда его не было рядом, представлялся ей просто блестящим. Но поток подарков сократился до ручейка – и что ей оставалось? Боюсь, я ожидала от нее чрезмерного стоицизма.
Тем временем Ричард готовился примерить мантию власти – по свидетельству газет, ему оставался только шаг. Конечно, я была некоторой помехой, но все разговоры о нашем расставании подавлялись в зародыше. Считалось, что я «за городом» – в некоторой степени это и к лучшему, пока я собираюсь там и оставаться.
