Углубившись в чтение вы заметите, как нарастает это стремление мстить, Я бы даже назвал его патологическим. Оно порождается непомерной гордостью и столь же сильным желанием первенствовать во что бы то ни стало, любой ценой.
Получается очень сложный портрет еще и потому, что необходимо с должным вниманием отнестись и к развитию его характера в молодости, т. е. в период, описанный Силенти, а затем и в зрелые годы, когда он встретил первую, а потом и вторую жену.
К гордости и мстительности молодого Рубирозы следует добавить и его непомерные амбиции, которые странным образом стали проявляться к сорока годам.
Я согласен с вашим утверждением о том, что глубокое знание участников этой драмы поможет разрешить это дело, но не это является главным и определяющим фактором. Что же касается Франческо Рубирозы, одного из составляющих эту мозаику, мы выставили на свет все грани этого кусочка, определили его основной цвет, и все же пока что можем лишь сказать, что кусочек этот у нас в руках, но мы не знаем, куда его поместить.
Я все более убеждаюсь, что, независимо от причин глубокой ненависти, разделявшей двух основных исполнителей драмы Рубироза, истину, видимо, следует искать и в этой проклятой документации, растворившейся в воздухе не хуже картины Рембрандта. Всякий раз, когда мы входим в контакт с людьми, которые могли бы помочь в нашем расследовании, их систематически убирают (вспомним нотариуса из Женевы), а на горизонте возникает документация, видимо, очень неугодная некоторым, пока что не установленным личностям.
В общем, дорогой Ришоттани, я бы поставил все, что у меня есть, на поиски документов. Заканчиваю и уверяю вас, что эта длиннющая тирада сделана для того, чтобы показать: дело Рубирозы и для меня стало чем-то вроде наваждения. По-моему, за мной следят. До скорого.
Прочитав заметки Брокара, комиссар Ришоттани задумался. Он отдавал себе отчет, что следствие усложняется, и дело Рубирозы принимает исключительно опасный характер. Оно разрастается до международных масштабов, и невозможно предвидеть все повороты и опасности в его развитии. Его очень огорчал тот факт, что он втянул в это муторное дело своего друга Брокара, а вся эта неопределенность могла превратиться для Брокара в смертельна опасный капкан. Он вспомнил угрожающие намеки начальника полицейского управления: «Когда Рим повелевает, Турин трепещет». Но то, что Рим мог заставить трепетать и Париж, подразумевало сообщничество и попустительство со стороны политических и полицейских кругов. И речь тут шла не просто о страхе перед каким-то итальянским шишкой.
Холодный пот прошиб комиссара Ришоттани. Это не был страх за себя: в горах он не раз встречался со смертью лицом к лицу, так что стал считать ее кем-то вроде постоянной подружки. Но смерть в горах — довольно обычное дело. Здесь человек бросает вызов их первозданным вершинам и выступает против целого мира скал. Вот вырвался крюк, вот кусок коварной скалы сорвался под неопытной рукой, недостаточно умело пытавшейся проверить ее надежность… К этим опасностям следует еще добавить заносы, холода, снежные бури, способные пригвоздить тебя к стене на несколько дней. Ты чувствуешь, что уже не в силах сопротивляться, что силы покидают тебя, а тело постепенно леденеет и теряет чувствительность, смерть, кажется, уже неминуемо приближается к тебе, а сил, чтобы с нею бороться, у тебя уже почти не осталось. И именно потому, что ты видишь смерть совсем рядом, ты начинаешь сопротивляться с силой отчаяния, и тебе удается выстоять, дождаться спасателей. Это всегда жестокая, беспощадная, но честная борьба с грозным противником, которого ты видишь и действия которого можешь предвидеть. Дело же Рубирозы все более и более усложнялось, а сквозь густой туман, окутывавший его, даже не просматривались, а лишь чувствовались коварные, и невидимые силы, которые играли нашими следователями, как последними пешками на шахматной доске собственных желаний. Они с Брокаром вступили в коварную игру. «Ладно, там видно будет», — сам себе сказал комиссар Ледоруб с холодной решимостью, и вновь принялся читать дневник Марио Силенти. Такие давние события, как далеки они от теперешней жизни. Девственность, аборт, вопросы чести, дружба — все это как-то исказилось за дымкой времени и, казалось, отошло на тысячи световых лет.
…И, все же, все это было сравнительно недавно…
И Ришоттани вновь вернулся к чтению этого странного дневника.
