Наталья Николаевна не верила не одному адвокатского слову. Перед встречей, она у Даля, осторожно навела справки об этом человеке. Человек, который с оружием без оптики выходил победителем из снайперских поединков с профессиональными отлично обученными убийцами, который бесстрашно и бессовестно воровал дыни у мирного населения, который мучил военными упражнениями бедных детей, попавших под его командование и который не стесняясь рассказывал, как он обосрался на войне, не мог лить слезы над стихами. Не тот это психологический типаж.
— Что-то еще? — без интереса поинтересовалась Наталья Николаевна,
Таким безразличным тоном, оканчивая прения сторон в судебном заседании, интересуется судья.
— После школы, на экзамене в институте, — поспешно выкладывал свои аргументы адвокат, — я писал сочинение о творчестве Пушкина и так увлекся, что совершенно забыл про орфографию и пунктуацию. После провала при поступлении в ВУЗ был «забрит» в армию и загремел на войну. За «Смерть Поэта» жестокой, коварной судьбой и пьянством был брошен страдать в яму[38], за эротический рассказ фантазию о Татьяне Лариной, меня чуть не убил командир роты, после выпуска газеты под моей редакцией о творчестве Александра Сергеевича я писал письмо Пушкину в инобытие и приносил свои извинения[39].
Наталья Николаевна, все равно не верила ему и тут в наигранном отчаянии адвокат как козырного туза бросил последние доводы:
— Я тоже пытаюсь сочинять, — белым хлопчатобумажным платком вытирая испарину обильно выступившую на лице, сделал чистосердечное признание юрист, — денег мне это не приносит, но эта безумная страсть пожирает мое время и нервы. Читателей у меня мало, они не ругают мои творения только из чувства сострадания, но бросить писать я не могу. А еще, — помедлив сказал он, — двадцать лет тому назад в ночь зимнего солнцестояния[40], после дружеской пирушки я сильно навеселе, ночью один возвращался домой. Захотелось поговорить с Медным всадником[41]. Я закурил, подошел к статуе и весьма фамильярно не стесняясь в выражениях попрекнул Императора навязыванием населению табака и введением иностранных обычаев. Он обратил своё перекошенное гневом лицо ко мне, я побежал. Император ударил шпорами коня и помчался за мной. Помню, как ужас сдавил мое сердце, как я задыхался в беге не смея обернуться и слышал за спиной, как сотрясается мостовая под тяжелым медным топотом коня. Очнулся я в больнице с сердечным приступом. Вызванный Далем для консультаций психиатр Тургенев изучив все симптомы, посоветовал мне более не пить по барам коктейли, а употреблять только хорошую водку. Всё обошлось. Но каждый год в ночь Зимнего солнцестояния я прихожу к Императору и приношу свои извинения, но он на меня даже не смотрит. Копыта его коня давят змею измены, а Император простирая пред собой державную длань грозно глядит вдаль истории.
— Вы бледны и сильно потеете, у вас отечные мешки под глазами и одутловатое лицо, немедленно бросайте курить, прекращайте употреблять алкоголь, гуляйте перед сном, соблюдайте диету, рекомендую умеренные физические нагрузки, — доброжелательно посоветовала Наталья Николаевна, — Желательно пройти полное медицинское обследование, могу устроить и даже бесплатно, по полюсу ОМС[42].
С этой дамой за Пушкина можно быть спокойным, подумал адвокат, эта его вылечит, заставит работать над романом, и свой напишет.
— Можно интимный вопрос? — улыбнулась Наталья Николаевна, признавая адвоката лицом, прошедшим собеседования и принятым в общество. В общество мистиков, верящих в не материальные явления, а в медицинских терминах: больных, явно нуждающихся в помощи психиатра.
— Ладно, только чур не обижаться, если я потом свой задам, — повеселел адвокат, полагая, что речь пойдет о его вознаграждении, которое он уже решил не требовать с этой милой и крайне симпатичной особы.
— Почему вы не только обосрались на войне, но и не стесняетесь об этом говорить, — задала вроде странный вопрос Наталья Николаевна, на самом деле, она для себя определяла уровень психологической устойчивости собеседника, — Вы так преодолеваете свои комплексы?
— Я не просто чуть не навалял в штаны, но и под влиянием непростительной слабости сбежал от боевого знамени части, которое был поставлен защищать и охранять от нападения врагов, — невозмутимо с чувством собственного достоинства ответил ветеран боевых действий.
— Любой беспристрастный и самый демократический суд рассмотрев это дело, по законам военного времени, приговорил бы меня к расстрелу, — пояснил он, — но в «жутком совке» во времена «тотального беззакония», меня сняли с караула и отправили к Далю. И поверьте промывание желудка, а затем и клизма, которым меня подверг по приказу Даля фельдшер, были вполне соразмерны смертной казни.
Под влиянием воспоминаний адвокат улыбнулся,
— Перед караулом, я на голодный желудок сразу съел в одну «харю» две банки сгущённого молока, на посту меня скрутило[43], ну и как медик вы последствия себе представляете. С тех пор я не переношу сгущенное молоко.