— Было непонимание, было, — не стал отрицать Пушкин, — но и преувеличивать это непонимание не стоит. Сергей Львович воспитанием дочери и сыновей почти не занимался и доверительных отношений у детей с отцом сложиться не могло. Когда Пушкин восемнадцати лет окончил лицей он был принят на службу в коллегию иностранных дел и получал жалование, хоть и скромное, но достаточное для достойной жизни молодого человека. А вот для светской жизни молодого повесы[62] холостяка этого было мало. Но Сергей Львович пирушки сына, его карточные долги и отношения с дамами определенных занятий оплачивать не собирался. Сын считает себя взрослым, самостоятельным человеком, который не нуждается в отцовских советах? Да ради Бога! Научись ценить деньги, умей ими управлять, стремись заработать, делай карьеру, в конце концов женись на девушке с приданым и связями. А Сергей Львович не так уж и богат, ему надо достойно семью содержать, Оленьке приданое тоже нужно, она то в коллегиях не служит, карьеры не сделает, кроме родителей ей никто не поможет. Конечно молодого Пушкина, это бесило. Он то видел, как живет и сколько получает от родителей столичная «золотая» молодежь в круг которой его легко, как своего, приняли.
— Вы защищаете отца Пушкина? — поразилась Александра Николаевна,
— Отец Пушкина и сам Пушкин, — усмехнулся Александр Сергеевич, — и я его не защищаю. Я пытаюсь его понять и кажется понимаю. По-своему он пытался воспитать Александра, приучить того надеется только на себя и отвечать за свои поступки.
— А доносы на сына, — нервно бросила Александра Николаевна, — это вы тоже понимаете?
— Представьте себе, теперь понимаю, — с горечью ответил Пушкин, — Сергей Львович вышел в отставку с военной службы[63] 16 сентября 1797 года. Вы же историк, кто тогда был императором?
— Павел Первый[64], - тихо сказала Александра Николаевна, и заметила, что пицца остыла, чаю не хочется, а ее захватывает дух времени, как будто она говорит с участником тех событий, с человеком, помнившим трех императоров русской истории.
— Для привыкшего к разгульной вольности дворянства эпохи Екатерины Второй, Павел Первый был ужасен своей требовательностью, непредсказуемостью и жестокостью. Быть по прихоти царя-тирана, брошенным в крепость, разжалованным, высланным в Сибирь, подвергнуться телесному наказанию, это с мучительной силой давило на нервную систему и казалось, что этот ужас проникает в мозг и парализует тело. Добавьте бессмысленные строевые упражнения гвардии на плацу под пристальным и недобрым взглядом императора. Только представьте и вы поймете, что этот ужас из сознания Сергей Львович уже никогда не выйдет. У нас в семье есть предание, что Пушкину его сослуживец по Лейб-гвардии Измайловскому полку Яков Федорович Скарятин[65] предлагал присоединится к группе гвардейских офицеров которые положат конец тирании Павла Первого и унижению дворянства. Сергей Львович отклонил это предложение. А Яков Федорович Скарятин впоследствии стал одним из убийц императора Павла Первого.
Пушкин невольно сделал паузу вспомнив как встретился с цареубийцей Скарятиным на балу у графа Шувалова, пары танцевали, музыка ласкала слух, гвардии полковник веселый, здоровый Яков Федорович Скарятин широко улыбался, оглядывая танцующих. А на балу у австрийского посланника графа Фикельнома, Скарятин на вопрос Жуковского об убийстве Павла Первого хладнокровно ответил: «Я дал свой шарф и его задушили». На этом балу присутствовал и сын убитого императора Павла Первого, Самодержец Всероссийский Николай Первый и ничего не произошло, цареубийца спокойно рассказывал об умерщвлении, а сын убитого императора изволил танцевать и пребывать в одном с ним помещении. После небольшой заминки Пушкин продолжил говорить: