— Сам Сергей Львович на эту тему цареубийства никогда не говорил и откуда взялся этот слух не известно. А в Михайловском, отец душой чувствуя ужас былых дней (в свете открыто говорили о тайных обществах), хотел оградить сына от дальнейших опрометчивых поступков, от опасного общения с вольнодумцами друзьями и выбрал для этого негодные средства. По предложению Пещурова[66] он согласился просматривать переписку Пушкина с друзьями. Но никаких доносов он не писал. И вся эта история никаких негативных последствий для Александра Сергеевича не имела. Более того Пещуров, фактически снял с Пушкина запрет о невыезде его за пределы имения и разрешил ему бывать во всех городах Псковской губернии. Но отец и сын были неуступчивы, вспыльчивы, упрямы, злопамятны. Начались скандалы, оба в ярости ссор наговорили ужасных слов, дело чуть до рукоприкладства не дошло. И Сергей Львович с семьей уехал. Александр Сергеевич остался в Михайловском один. И еще долго их отравлял яд взаимных обид. Кстати у нас соседи, этажом выше, отец и его взрослый сын, каждый вечер лаются матом и никто из этого трагедии не делает, — засмеялся Пушкин, — даже участковый на вызовы не приходит. И позвольте окончить разговор о скаредности и жадности Сергея Львовича. Он подарил сыну поместье Кистенево. Именно заложив его за сорок тысяч рублей Александр Сергеевич изыскал средства на приобретение приданного для Натальи Николаевны Гончаровой, на свадьбу с ней и на жизнь молодых после этого события. Далее отец и сын признали за каждым право жить своей жизнью и более не докучали друг другу ненужными спорами. Более того Александр Сергеевич помогал папе и маме деньгами, хотя его собственное финансовое положение было весьма затруднительным.
— В общем ничего нового я не услышала, — задумчиво сказала Александра Николаевна, — но вот ваша трактовка этих событий необычна.
— А что вы хотели услышать? Об отношениях с женщинами, картежных играх, дуэлях? Может о декабристах?
— Нет, это все более-менее известно, игры, женщины, дуэли и даже участие в заговоре, для той эпохи — это обычное времяпровождение для молодого дворянина. А степень участия зависела от конкретных обстоятельств,
— А представляете молодого пьяного Пушкина задирой и участником драки в Красном Кабачке, где его он и его компания дралась с немцами, а те давали сдачи,[67]
Александра Николаевна чуточку поморщилась от этих слов. Она была преподавателем в университете и выходкам студентов не удивлялась, а как историка, ее поведением молодежи в любое время, вообще невозможно было поразить.
— Вы еще рассказ Вяземского озвучьте, — рассмеялась она и проявляя отменную эрудицию процитировала:
«Робкий, по крайней мере на словах, молодой человек, не смея выразить устно, пытался под столом выразить ногами любовь свою соседке, уже испытанной в деле любви.
— Если вы любите меня — сказала она, — то говорите просто, а не давите мне ног, тем более что у меня на пальцах мозоли»[68].
Теперь улыбнулся Пушкин этого молодого человека и эту даму он знал. Потом дело у них сладилось к их общему удовольствию.
Но глядя на довольную Александру Николаевну, он почувствовал себя чуточку уязвленным. Написала себе икону, а человека с его бешеными страстями, недостатками и слабостями игнорирует. Ладно получай:
— Может Вас заинтересует рассказ о том, что за письмо в мае 1826 года писал Пушкин Николаю, как и за сколько купил Пушкина, Николай Первый, который пятерых его единомышленников и знакомых повесил, а остальных отправил на каторгу и в ссылку в Сибирь, — с недоброй улыбкой зло спросил Пушкин, — биографы поэта как-то этот эпизод стараются умалчивать или очень невнятно толкуют.
И с едким сарказмом процитировал эпиграмму Воейкова[69]:
Александра Николаевна откинув стул резко встала из-за стола, вытянулась как струна, с ее немалым ростом и спортивной фигурой это смотрелось внушительно.
— Вы не смеете так говорить о Пушкине! — звонко выкрикнула она.
В кафе на них обернули посетители, к столику поспешил официант.
— Вы ничтожество! Да вы со всем вашим говном лживых преданий и строчки Пушкина не стоите, — яростно кричала она.
Из-за соседнего столика поднялся и обернулся к ним высокий атлетического телосложения молодой мужчина свирепой бандитской наружности:
— У меня четыре курса филфака и две ходки, — угрожающе представился он, — я «Борис Годунов» и «Братья разбойники» на пересылках на память ворам читал, я тебя за Пушкина вые… — тут он недоделанный филфаковец глянув на прекрасную в гневе Александру, поперхнулся и сменил окончание фразы, — искалечу.
Быть избитым за Пушкина, в планы Александра Сергеевича никак не входило, трагикомизм ситуации он оценивать не стал, а взял со стола и сжал в руке тупой нож, которым ранее разделывал пиццу.
— Попрошу рассчитаться, — строго потребовал подоспевший официант.