— Добрый, — спокойно ответил сидевший на койке больной в казенной пижаме. Никаких внешних признаков безумия, он не проявлял и тут же с достоинством попросил:
— Александр Иванович, распорядитесь о смене диеты, мне это вареное и пареное, без соли и сахара, уже поперек горла стоит,
— У вас обострение гастрита, — строго ответил врач, — минимум месяц диета, а там посмотрим, что анализы покажут,
— Вот оно какое, это бессмертие, — рассмеялся больной, — в одной жизни ты Сын Бога и Владыка ойкумены, а потом выклянчиваешь у лекаря кусок жареного мяса,
— По мнению части историков, — серьезно сказал Тургенев, — именно невоздержанность в еде и злоупотребление алкоголем свели вас в могилу,
— Что за вздор, — вскрикнул больной, — меня просто отравили! А этих историков как Каллисфена [103] надо заковать в цепи и уморить, чтобы всякую чушь не писали.
Больной пристально посмотрел на Пушкина, властно обращаясь к Тургеневу потребовал:
— Представите мне вашего спутника,
— Это поэт и историк Пушкин Александр Сергеевич, — церемонно сказал Тургенев и обращаясь к Пушкину представил больного:
— А это Александр Македонский,
— Очень приятно, — смущенно пробормотал Пушкин,
— А вот мне нет, — скандально ухмыльнулся Македонский, — поэт-это Гомер, все остальные ничтожества лижущие руки царям, а историков в цепи и на диету, только вареное и пареное в минимальных количествах, но каждые два часа.
Услышав «ничтожество» Пушкин вскипел и хотел дать резкую отповедь Александру Македонскому, но Тургенев его опередил:
— У нас в Лукоморье Пушкина ценят выше Гомера, — строго сказал он и врачебным тоном безжалостно добавил:
— Я смотрю у вас рецидив? Смирительная рубашка и нейролептики, вот что заставит вас уважать и любить нашего Пушкина,
— Такой любви и таких почитателей мне не надо, — отверг этот план, успокоившийся поэт, — ну нравиться Македонскому Гомер и ради Бога,
— Жаль, что вас, Александр Иванович, со мной тогда в Вавилоне[104] не было, — задавив царственное раздражение грустно сказал Македонский, — мне противоядие и промывание желудка, потом диету, а заговорщикам смирительную рубашку и нейролептики. Вся история бы по-другому пошла, а так …
Македонский безнадежно махнул рукой:
— Все пошло по-вашему по-лукоморски через анус,
Взглянул на Пушкина, примирительным тоном, спросил:
— Вами с Боги уже говорили?
Пушкин отрицательно покачал головой.
— Ну тогда Я, — встав с кровати торжественно возвестил Александр Македонский, — Сын Бога, говорю с тобой, Человек и приношу Свои, извинения,
— Расскажите Александру как историку, что Вас больше всего волнует в вашей прошлой жизни, той истории о которой до сих пор спорят специалисты, — попросил Тургенев, Александра Македонского.
Македонский остановившемся взглядом уставился в стену. Он видел, как убивают его отца, как он ведет в бой фалангу, как по его приказу уничтожают людей, как жрецы Египта проводят торжественную жуткую церемонию признания его Сыном Бога, как на крови блистательных побед он подтвердил, что Сын Бога и Владыка Ойкумены. Как сжигал города. Как распинали тех, кто защищал свои дома. Как продавал в рабство женщин и детей. Как убивал своих друзей. Как шел, но так и не дошел до края ойкумены. И как умирал …
— Всё зря, всё зря, — скорбно и тихо сказал он, — Я был соучастником убийства отца[105], он хотел меня изгнать, а родня его новой жены собиралась меня убить, а я хотел жить и править. По моему приказу лишили жизни и искалечили сотни тысяч людей, а я ликовал это были мои победы. Я убивал своих друзей, они хотели оставаться друзьями и соратниками, а мне были нужны только покорные моей царской воле подданные. А потом уже мертвым, когда меня отравили, я видел, как мои ближайшие сподвижники рвут на куски, всё что я завоевал. Я видел как убивали мою жену и сына. Я видел, как убивали мою мать. Всё видел и не мог защитить их. Я видел, как мое тело таскали по гробницам, ему долго не находилось места, последнего единственного места, где я мог обрести покой. Ты думаешь кто это? — неожиданно обратился Македонский к Пушкину, показывая рукой на врача.
— Александр Иванович, — пораженно пробормотал Пушкин, — наш врач,
Македонский захохотал в его глазах горел огонь. Но не огонь безумия, а огонь восторга и неукротимой воли.
На его громкий выкрик и смех в комнату зашли встревоженные санитары, Тургенев остановил их движением руки, а Македонский возвысил голос, обращаясь к Пушкину:
— Это Повелитель Царства Мертвых, — выкрикнул он и в пояс поклонился Тургеневу, теперь он обращался к врачу:
— Благодарю тебя Повелитель! — восторженно сказал он, — Ты дал мне увидеть смерть предателей: диадохи и эпигоны все погибли и сгинули в небытии. Всё их проклятое семя исчезло. Я видел, как корчится от яда последняя из Птоломеев, Клеопатра. А теперь отпусти меня, я устал, я одинок, мне страшно, я каждую ночь вижу как умирают мои родные, эта пытка нескончаема. Ради всех Богов отпусти меня, дай мне покоя.
И Александр Македонский заплакал.