Вчера всем нам пришлось оставаться в своих комнатах до двадцати трех часов, потому что донне Лукреции никак не подняться и не привести себя в порядок… ведь по пятницам танцы не устраивают. В двадцать три часа началась комедия Вакхиды. Оказалась она затянутой и скучной, да и интермеццо были неинтересны. За это время не раз пожалела, что я не в Мантуе. Кажется, с тех пор прошло тысячелетие. Так хочется поскорее вернуться, повидать маленького сына, выбраться из этого постылого места. Ваше Сиятельство не должны завидовать мне из-за того, что я здесь, на этой свадьбе. Здесь веет таким холодом, что я, напротив, завидую всем тем, кто остался в Мантуе.
Эти слова она повторила и в написанной в тот же день записке деверю. Сиджизмондо Гонзага.
Изабелла не упускала случая отпустить Лукреции сомнительную похвалу. Писать собственноручно у нее не было времени, потому что — как сообщила она мужу — целый день ее не покидали братья и придворные молодые люди. Дело в том, что они не могли видеть Лукрецию, которая спускалась в зал слишком поздно. «Встречаемся мы в пятом часу вечера, а в семь и в восемь идем спать. Только представьте, каково мне здесь, и пожалейте меня». Дабы подчеркнуть свое превосходство в сравнении с поведением молодой золовки, она приписала гордый постскриптум:
«Не удержусь и скажу, что лично я встаю и одеваюсь раньше всех в доме».
Ключевое слово следующего ее отчета — «холодность»: «Суббота прошла под знаком холодности: новобрачная не появлялась. Целый день провела она в своих апартаментах — мыла волосы и писала письма…» К этому греху Изабелла прибавила еще один: золовка вечером, без свидетелей, передала Эрколе папское распоряжение, отменяющее налог. Впрочем, Изабелла с Елизаветой нашли, чем себя занять: ездили по городу вместе с Ферранте, Джулио и Никколо да Корреджо, а вернувшись, развлекали французского посла, приехавшего к ним пообедать. После обеда дамы, «несколько французов и испанцев» танцевали «танец со шляпами», и наконец, по требованию всех присутствующих, — так написано в письме — Изабелла пела, аккомпанируя себе на лютне. В воскресенье в соборе папский легат преподнес Альфонсо меч и берет, благословленные папой. В тот вечер Изабелла с Елизаветой и с братьями Эсте увлекли Лукрецию в бальный зал и танцевали там два часа. С одной из придворных дам Лукреция исполнила французский танец («очень благородно», как вынуждена была признать сама Изабелла). Затем представили еще одну комедию, «Хвастливый воин», и интермеццо.
На следующий день Лукреция и ее свита наблюдали с дворцового балкона за рыцарским турниром. На площади сражались мантуанский и болонский рыцари. Во время поединка лошадь болонца была убита. По мнению Изабеллы, мантуанец одержал победу. Он восклицал: “Turco! Turco!” — боевой клич Гонзага. За кровожадным представлением последовала еще одна комедия, «Ослы», и мантуанское сочинение знаменитого певца и композитора Тромбончино, который на следующий день снова исполнил интермеццо к комедии «Касина» и спел в честь новобрачных. Затем играли шесть виол, среди музыкантов был сам Альфонсо. В то утро, 6 февраля. Эрколе, по словам Изабеллы, подарил Лукреции «все оставшиеся в наличности драгоценности», включавшие в себя бриллианты, рубины, бирюзу и жемчуг, в оправах из золота или вставленные в корону. Следом за Эрколе и послы преподнесли ей свадебные подарки — отрезы дорогих тканей, алый венецианский бархат, флорентийскую гофрированную золотую парчу и две сиенские серебряные вазы.
