Я счастлив: каждый день Вы подбрасываете свежее топливо в сжигающий меня костер. Вот и сегодня увидел я огонь, полыхающий вкруг Вашего чела [предположительно, диадема в виде языков пламени]. Если Вы поступаете так, оттого что и сами слегка разогрелись, значит, хотите еще раз обжечь меня. Не стану отрицать, каждая искра Вашей Этны [первый напечатанный опус Бембо назывался «Этна»
Четыре дня спустя, перед самым отъездом из Феррары, страсти все еще полыхали: «Я уезжаю, о жизнь моя, и в то же время не уезжаю и никогда не уеду.. И если Вы, кто останется здесь, на самом деле не остаетесь, не смею говорить за Вас, но все же: “Блажен тот, кто никого не любит!”… Всю эту долгую ночь, то ли во снах, то ли просыпаясь, был я с Вами…» Он просил ее прочесть свою книгу, «Азоланские беседы», и обсудить ее с «моей милой и святой Елизаветой». «Сердце мое целует руку Вашего Сиятельства. Очень скоро приеду и поцелую ее губами, которые не устанут повторять Ваше имя…» После прощания он не удержался от последних строчек: «Пишу не для того, чтобы рассказать о нежной горечи, которую испытываю от расставания, а для того, чтобы Вы. свет моей жизни, берегли себя…»
После того как он уехал, Лукреция чувствовала себя неважно и даже перенесла два приступа малярии, однако оправилась и успела очаровать Ариосто, который, как потом доложил ей Бембо, «воспламенился от исключительных достоинств Вашей Светлости, вспыхнул костром». Лукреция в письме с похвалой отозвалась о его «Азоланских беседах», упомянула и Ариосто: «Господин Лодовико [Ариосто] пишет мне и говорит, что нет необходимости возить это [«Азоланские беседы»] по свету, чтобы снискать славу, ибо большей славы, чем сейчас, и быть не может…» В начале августа Бембо вернулся в Феррару очень больным. У него была высокая температура, и навестить Лукрецию он не мог. Она же, не убоявшись, сама пришла к его постели и провела рядом с ним, по его свидетельству, долгое время. «Поистине визит Ваш совершенно уничтожил все следы моей болезни… одного лишь Вашего явления и простого пожатия руки моей хватило, чтобы вернуть утраченное здоровье. Вы, однако, добавили к этому милые слова, полные любви и сочувствия».
В то время как Пьетро Бембо изощрялся в любовных посланиях, Лукрецию поджидал самый опасный период жизни. 11 августа ее отец праздновал одиннадцатую годовщину своего восшествия на папский престол, однако наблюдатели заметили, что он был далеко не так весел, как обычно. Его сильно угнетала смерть племянника, произошедшая 1 августа, предположительно от малярии. Племянником его был кардинал Хуан Борджиа Лансоль, архиепископ Монреальский (его называли Хуан Борджиастарший, чтобы не путать с тезкой, младшим братом). Кардинал был очень толстым человеком, и, когда похоронная процессия проходила под окнами дворца, Александр, думая о собственном грузном теле, заметил: «Этот месяц убьет многих тучных людей». Римский август и в самом деле был опасным месяцем: три предшественника Александра — Каликст, Пий II и Сикст IV — умерли в августе, а Иннокентий VIII — в конце июля. Август 1503 года выдался исключительно жарким. Александр остался в Риме из-за трудной политической обстановки: Гаэта все еще удерживала позиции, огромное французское войско приближалось к Риму. Обычно папский двор выезжал из города и перебирался в прохладные албанские горы, чтобы не подхватить малярию
