Ему совершенно не хотелось думать о том, что она сейчас чувствует.
Он поставил бокал на стол и поднял бутылку шампанского.
– Мне самую капельку, – сказала Глория. – Там и осталось-то, как я погляжу, совсем чуть-чуть.
– Очень много вылилось во время выстрела, – сказал Дэйв, пытаясь хоть как-то разрядить обстановку. Глория выгнула бровь. Он наполнил фужер почти до половины, прежде чем она остановила его.
Он повернулся с бутылкой к Джоан. Та покачала головой:
– Спасибо, но мне, пожалуй, хватит. Мне на самом деле пора домой.
– О, не стоит торопиться из-за меня, – сказала Глория.
– Обычно мы с Дебби как раз ужинаем. – Она встала. – Дэйв, завтра ты, я так понимаю, не выйдешь?
– Нет, почему же.
– Ладно, не будем задерживать хорошего человека, – вмешалась Глория.
Дэйв поставил бутылку и пошел провожать Джоан.
– Спасибо, что зашла, – сказал он. – Твое лекарство очень помогло.
Он вышел с ней на крыльцо, оставив входную дверь открытой, чтобы Глория могла их видеть.
– Извини, если доставила тебе неприятности, – прошептала Джоан.
– Все в порядке.
Ему хотелось обнять ее, но он держал руки по швам.
– Успокойся, ладно?
– И ты тоже.
Он проводил ее взглядом до машины, а затем, вздохнув, вошел в дом и закрыл дверь.
– Вы вдвоем, похоже, неплохо проводили время, – сказала Глория.
– У нас выдался тяжелый день.
– И вам нравится вот так успокаивать друг друга?
Он перегнулся через столик, наполнил свой бокал шампанским и уселся в кресло-качалку.
– О, это верный ход. Держаться от меня подальше.
– Ты просто не в духе.
– А почему я должна быть в духе, зайдя сюда и обнаружив Джоан, причем уже изрядно под мухой?!
Дэйв прокрутил в голове несколько избитых отговорок: «это не то, что ты думаешь»; «да между нами ничего и не было»; «у тебя нет поводов ревновать»…
Враки.
– А что мне оставалось делать? Не пускать ее?
– И упустить удовольствие в ее компании? Трудно представить.
– Да она и забежала-то всего на пару минут…
– О, подозреваю, это была очень…
– Не начинай, Глория.
– О, я задела за больное?
– Сегодня меня порезали. И я действительно не в настроении для подобных сцен.
– А она что, не подняла твое настроение поцелуями?
– Да что с тобой такое?
– Со мной? – Ее брови выгнулись в дугу.
– Ты превратилась в настоящую стерву. Последние пару недель ты ведешь себя так, будто единственная твоя забота – отравлять мне жизнь. Цепляешься ко всему: не к моим предпочтениям в еде – так к моим убеждениям. Не достаешь меня – поливаешь дерьмом Джоан. Меня от этого уже тошнит.
– А меня тошнит от нее. Тебе это не приходило в голову? Мало того, что ты проводишь с этой девкой по восемь часов на работе, ты только о ней и твердишь: Джоан сказала то, Джоан сделала это. Приходила к нам на барбекю, даже в выходной от нее покоя нет.
– Успокойся.
– Можешь сказать, сколько раз мы трахались с тех пор, как она влезла в нашу жизнь?
Дэйв ничего не ответил. Он только глотнул шампанского.
– Ни разу. Ни разу!
– Ну…
– И я догадываюсь почему. Ты занимаешься этим с ней, верно? Верно?!
– Мне кажется, тебе сейчас лучше уйти.
– Ты с этой шлюхой…
– Замолчи! – Он вскочил на ноги и указал ей на дверь. – Пошла вон. С меня довольно.
Глория встала, глядя на него и качая головой:
– О, вот это мило. Очень мило. – Она пошла к двери, не оглядываясь. – Та-та, Глория, я здорово с тобой поразвлекся, но настало время тебя бросить. Тебе далеко до золотой сучки-амазонки. Вали отсюда, есть деваха получше.
– Постой, – сказал Дэйв.
Он не хотел, чтобы она оставалась; он хотел, чтобы она ушла, но только не так. Пусть она и несла ужасный, гнусный вздор, будто ненормальная.
Она открыла дверь.
– Глория.
Она остановилась. Обернулась, приподняв брови.
– Разве свиньи могут говорить? Разве они могут извиняться? Их тоже гложет чувство вины? Ну-с, что наша свинья имеет сказать?
Ей все как об стенку горох, подумал он. И сказал только:
– Хрю-хрю.
Вместо того чтобы уйти в шесть, как вчера, Робин взяла себе небольшой перерыв. Она съела хот-дог, вернулась к лестнице на пляж и продолжала играть и петь.
Только вряд ли от этого будет какой-то прок.
После того как Фанленд окутал вечерний туман, народу резко поубавилось и уж тем более практически не осталось людей, готовых стоять и слушать ее музыку. Несмотря на то что ветровка была теплой и непродуваемой, холодный ветер проникал сквозь джинсы, вызывая дрожь. В перчатках играть она не могла. В перерывах между песнями приходилось отогревать руки под мышками.
Играя на холоде для двух или трех человек и иногда получая за усилия четвертак, она мысленно переносилась в места, где хотела бы сейчас оказаться. В теплые места. В кафе, кинотеатр, в свой спальный мешок наконец. Она даже представила себе, как снимает номер в мотеле и забирается в ванну, полную горячей-прегорячей воды.
Но вместо этого она вынуждена находиться здесь. Спасибо тебе, Поппинсак.
