Лунатики полностью

Я с радостью принимаю ваше гостеприимство. Да хранит вас Господь за то, что вы сожалеете о страданиях моей страны. В нынешней всеобщей небезопасности никто не должен отказываться от какого-либо предложения убежища, как бы далеко оно не располагалось. (…) Всего доброго вам, вашей супруге и детям. Нашим единственным якорем остается Церковь, придерживайтесь ее. Молите Господа за нее и за меня.

Из Лейпцига на несчастной старой лошади он выехал в Нюрнберг, где посетил печатника. Затем – в Регенсбург, где располагался Парламент, главой которого был император, должный Кеплеру двенадцать тысяч флоринов.

В Ренегсбург он прибыл 2 ноября. Через три дня он свалился с горячкой. Свидетель сообщал, что "он не разговаривал, но направлял свой указательный палец то на свою голову, то в небо над собой". Другой свидетель, лютеранский проповедник, Якоб Фишер, писал в письме приятелю (24 января 1631 года):

Во время последней сессии Парламента, наш Кеплер прибыл в этот город на старой кляче (которую он потом продал за два флорина). Он был здесь всего три дня, когда почувствовал горячечное недомогание. Поначалу он думал, будто страдает от sacer ignis или нагноившихся прыщей и не обратил на это внимания. Когда же его горячка ухудшилась, ему пустили кровь без какого-либо результата. Вскоре его разум затуманился не уходящей горячкой. Он не говорил словно человек его положения. Его посетило несколько священников, успокоив его живой водой своего сочувствия (можно понять, что они дали ему последнее помазание – Прим. Автора). В ходе последней агонии, когда он отдал дух Богу, протестантский священник из Регенсбурга, Сигизмунд Кристофер Донаварус, мой родственник, утешал его, как пристоит слуге Божьему. Кончина случилась 15 ноября 1630 года. 19-го числа его похоронили на кладбище святого Питера, за городскими стенами.

В ходе Тридцатилетней войны кладбище было разрушено, и останки Кеплера были разбросаны по земле; зато сохранилась эпитафия, которую он написал сам для себя:

Mensus eram coelos, nunc terrae metior umbras

Mens coelestis erat, corporis umbra iacet.

Я измерил небеса, теперь я измеряю тени

Мысли были связаны размерами неба, но тело связано землей.

И еще в одном из его последних писем имеется параграф, который надолго остается в памяти:

Саган в Селизии (Силезии), в моей собственной типографии, 6 ноября 1629 года:

Когда бушует гроза, и государству грозит кораблекрушение, мы не можем сделать ничего более благородного, чем опустить якорь наших мирных исследований в почву вечности.

Еще раз мы должны будем сменить настроение и характер этого рассказа. Личности, интриги, вопросы судебной процедуры станут главными на сцене, когда мы обратимся к трагическому конфликту между новой космологией и Церковью.