Очень немногие исторические эпизоды представлены в литературе столь объемно, как процесс Галилея. Большая часть из написанного, что неизбежно, обладает пристрастным характером, от грубых искажений, через осторожные инсинуации, вплоть до попыток бесстрастного расхождения с общепринятым мнением путем бессознательных умолчаний. В эпоху, что стала "домом разделенным веры и разума", объективность является абстрактным идеалом; тем более, если рассматриваемый эпизод является одной из исторических причин этого разделения. Так как было бы глупо претендовать на исключение из данного правила, было бы честным заявить о собственной предвзятости, прежде чем просить у читателя довериться моей версии объективности. Среди моих самых ранних и наиболее живых впечатлений из Истории было сжигание еретиков живьем, которое устраивала испанская инквизиция, в связи с чем, трудно было ожидать нежного отношения к данному учреждению. С другой стороны, я установил, что личность Галилея в одинаковой степени была непривлекательной, в основном, на основании его отношения к Кеплеру. Его договоренности с Урбаном VIII и Священной Канцелярией[301] можно оценивать по-разному, поскольку доказательства в некоторых существенных моментах основываются на слухах и догадках; но вот его отношения с коллегой из Германии сводятся к немногим письмам, мы обладаем однозначной документацией. И в результате, большинство биографов Кеплера проявляют такую же нелюбовь в отношении Галилея, в то время как сторонники Галилео проявляют к Кеплеру нечто вроде виноватой нежности, которая выдает их смущение.
В связи с этим, мне кажется, что когда предвзятость входит в рассказ, то она не всегда основывается на привязанности любой из сторон в данном конфликте, но на возмущении тем, что конфликт вообще имеет место. Один из моментов, которые я продвигаю в этой книге, является единый источник мистического и научного способов познания, равно как и чудовищные последствия их разделения. Я убежден в том, что конфликт между Церковью и Галилеем (или же Коперником) не был столь уж неизбежным; и что он вовсе не заключен в природе губительного столкновения между противоположными философиями существования, которое, раньше или позднее, обязано было случиться; но, скорее, это было в результате столкновения характеров индивидуальностей, к которым прибавились еще и несчастные совпадения. Другими словами, я верю в идею, что суд над Галилеем был чем-то вроде древнегреческой трагедии, пробой сил между "слепой верой" и "просвещенным разумом", что он был наивной ошибкой. Эта вот убежденность – или предвзятость – влияет на последующий рассказ.
Я продолжаю прослеживать нить жизни Галилея в тот момент, когда его имя неожиданно прославилось в ученом мире по причине открытия им спутников Юпитера.
Этот визит был настоящим триумфом: "Если бы мы все еще жили в древней Римской Республике, я верю, что в честь Галилея обязательно бы возвели колонну на Капитолии". Избранные члены
