– Для тебя, надеюсь, да – если ты такой дурень, что не провел официальную процедуру развода. За нее, мой принц, тебе полагалась бы любая провинция к западу от Луала-Луалы, а также мера золота, равная по весу всей твоей семье. Ну а просто упразднить брак значит сказать, что его никогда и не существовало, и ты, дуралей, не получишь ничего – с чем тебя и поздравляю! В самом деле, принц, ты просто глупец в чистом, незамутненном виде. Эталон тупицы, созданный идиотом, придурковатое ничтожество. Твоя глупость настолько непроходима…
Принц Мажози с натужным ревом бросается к ней. Сестра Короля встречает его бестрепетно, зная, что от этого никуда не деться. И тут принца сбивает с ног порыв шквалистого ветра. Неуловимо проносясь вблизи от Эмини, он подбрасывает Мажози в воздух как пушинку и буквально выбрасывает наружу вместе с брызгами стекла. Соголон от неожиданности вскрикивает. Комната находится в нижнем этаже, так что падать невысоко. С минуту обе женщины тревожно наблюдают, как он там лежит неподвижно, но вот Мажози дергается, возится, вскакивает и со слезливым криком припускает бежать; руки окровавлены, по всей видимости, оконными стеклами. Бежит он, петляя как пьяный, на неверных ногах, и по пути еще дважды падает.
– Не самое время для ведьм, – тихо замечает Сестра Короля.
– Я не ведьма, – говорит Соголон.
– Но в тебе определенно что-то есть. Может, тебе бы стоило примкнуть к сангоминам.
– Ни за что. Уж лучше обратно в Миту.
– А что там в Миту?
– Погибель.
Принц Мажози уже скрылся из виду. Окно заделывать явно никто не будет. Ни одна из них не произносит этого вслух, но обе понимают.
– А ведь воителя Олу до сих пор нет, – сообщает Соголон.
– Кого?
– Воителя Олу.
– Кого-кого?
– Ладно, не важно.
Гляньте на девушку среди всей этой кутерьмы событий. За ней никто не наблюдает, и она не смотрит ни за кем. Внешне это вполне похоже на свободу, пока до Соголон не доходит, что все свободнорожденные здесь находятся во власти Короля. Пускай за ней никто не наблюдает, но все наблюдают за домом Сестры Короля, куда больше никто не заглядывает. Всякий позор, постигший Эмини, теперь распространяется и на нее: из знакомых придворных с ней никто не здоровается, а при ее появлении все разговоры тотчас снижаются до шепота. Перестает приходить та молодая служанка, и ее сменяет новая. Улыбка у нее беспричинно широка – в самом деле, кому и чему здесь радоваться? Вначале возникало ощущение, что это насмешка; особенно в том, как служанка продолжает называть Эмини «высочеством». Правда, эта женщина не очень хорошо видит – не дальше, чем на три вытянутые руки, – а ночью и вовсе слепа. Тем не менее она готовит, прибирает и подает с такой приятностью, что невольно задаешься вопросом, а не глухая ли она вдобавок? Как она могла не слышать об этой юдоли падшей женщины? Кто она, эта женщина, у которой в сердце ничего, кроме доброты? На ее примере тянет даже поверить, что в свете всё еще не выродилось добро – пока не вспоминаются чары Аеси. Это определенно они; служанка повсюду их так и источает.
