Лунная Ведьма, Король-Паук полностью

Соголон говорит об этом Сестре Короля, но Эмини не помнит даже воителя Олу. Забвение расползается по этому чертогу словно болезнь, и известно, кто ему причиной. Причем он знает, что знает она, а она знает, что ему известно о ее осведомленности. Любое дальнейшее знание было бы своего рода безумием, поэтому Соголон гонит всё из головы. Это не забывчивость; забывчивость подразумевает наличие в памяти чего-то, что следует вспомнить, как у Олу, который вслед за Йелезой исчез куда-то в обитель никогда не бывавших. Впрочем, есть различие между незрячестью с рождения и постигшей человека слепотой. Между тем Соголон наблюдает и размышляет. Эмини по большей части сидит у себя в комнате, появляясь иногда наружу, чтобы с зубчатых стен понаблюдать за полетами ястребов. Весь двор ожидает решения Кваша Моки, но это уже длится так долго, что напряжение постепенно спадает; может, кара и состоит в заточении принцессы среди стен спальни. А тем временем Соголон украдкой делает приготовления: запасы сушеной пищи, заботливо заточенный ножик; бурдючок с прорезанными отверстиями, чтобы надевать его на голову и видеть, не будучи узнанной, а еще фигурку-фетиш, которую она находит в комнате старой поварихи. В фигурку она вбивает два гвоздя, чтобы сделать свой собственный нкиси-нконди. Есть и другие вещи: например, зелье в зеленой бутылочке, обнаруженной под кроватью поварихи, – по ее словам, оно всего за одну ночь заживляет порезы; магнит в форме яйца, а еще сандалии, для ее ступней непомерно большие, но зато с ремешками в рост ребенка. Интересно, что такого поварихе наговорили стражники, что она спешно покинула дворец, даже не тронув своего тайника? Может, сказать Кеме? Нет, лучше не надо: он королевский служака, забывший своего друга-гриота сразу, как только тот канул без вести. Лучше держать тайну при себе. Никому нет дела, что она уйдет, а вот за попытку уйти могут наказать именем всё того же Короля. Причем она уже видит, куда направится; и это не какой-нибудь там город или какие-то земли и моря, а просто место, которое не здесь. Не Миту и не дом шлюх или госпожи, что замужем за хозяином, который без шлюх жить не может. Ночь без луны, вот когда ей надо будет отправиться в путь, чтобы светлое одеяло в лунном серебре не отливало белизной. Накануне Соголон проследила взглядом за сточными водами и заметила, как они с задней стороны замка стекают в акведук, который идет через дикое поле и дальше за ворота. А значит, надо сделать вот как: связать между собой полосы из простыней и все веревки, какие удастся отыскать, спуститься на них по задней стене замка и пойти путем сточных вод.

Она возвращается в свою старую комнату, зная, что никто этого не заметит. Остается единственно выбрать ночь. Здесь нет способа иного, кроме как почувствовать себя готовой. Это оставляет время подумать до завтра, а может, до послезавтра; или еще две луны или два года. Хотя нет, не два, и даже не один. Нужен более четкий план: такого понятия, как «подходящая ночь» или «готовность», не существует там, где с каждым днем вокруг стен выставляется все больше и больше караулов и постов.

В тот день она просыпается от жуткой вони, которая шибает в нос и заставляет открыть глаза. Соголон обнюхивает все свои простыни, затем каждую склянку в комнате; разворачивает свой мешочек с сушеной едой: не гниет ли что-нибудь внутри. Но гниение какой-то горстки еды не вызывало бы такого зловония. За пределами комнаты смрад становится еще несносней – гнилостный и липкий, с каким-то сладковатым привкусом. Это что, гниющая плоть? Запах влечет ее вниз по ступеням, через просторный зал и еще один покой в третий, памятный по тому, как ее напугали спящие здесь львы. Смрад налетает порывами, но еще более манит к себе звук. Жужжание мушиного роя, запах спелого и мухи, что слетелись пировать. На другом конце комнаты хлопают шторы, скрывая открытое окно. Соголон затаивает дыхание, но запах ощущается даже на языке. Она распахивает шторы.

Кто-то водрузил за открытым окном кол, предоставив остальное ветру. На Соголон таращится лицо с открытыми окаменелыми глазищами; растрепанные космы сбиты в колтуны, щеки ввалились, растрескавшиеся губы растянуты в улыбке, но зубы красны от запекшейся крови. Руки свободны, ноги расставлены. Через дыру снизу в тело вогнан кол, острием выходящий сбоку через шею. Грудь и живот покрыты похожей на чернила кровью. Труп пронзен насквозь, как обычно поступают с ведьмами. На колу она, старшая женщина.

Соголон безудержно рвет; каждый спазм выбрасывает наружу струю блевотины. Она подбегает к урне и ее тошнит туда, а подняв мокрые от слез глаза, она видит Сестру Короля, которая с кресла неподвижным взглядом смотрит в окно.