— Открой окно. Плевать, что холодно. И не перебивай. Давай-ка рюмку. Так вот, Гена, самый кайф в том, что идею об опасности, ну, чтобы им страшно стало, и потом идею, как спастись, я же покупателям и подкинул. А научили меня этой идее мои славные былые товарищи. Головастые перцы! Уважаю. Но я — круче, Гена! Ты за меня держись. Я, — Петров покрутил пальцем в воздухе, — я их кинул. Все, что они долгие годы тщательно и терпеливо разрабатывали, я, чуть подумав, перенаправил в свой залив. Ну, подлатал этот «Ноев ковчег» и стал продавать места самостоятельно. Они-то что — по квартирам и небольшим частным участкам промышляют. Промывают людям мозги, пугая невозможностью спастись, держась за имущество, записывают в идиотские общины, а жилье — якобы на общий фонд. Сами-то его потиху перепродают иностранцам, а людям говорят, понимаешь ли, что за деньги от жилья якобы уже строят спасательное приспособление и что все, кто в общине, имеют де-факто туда билет.
— Самое ужасное, что есть такие, кто в это верит…
— А это все благодаря харизме нашего славного богочеловека Столыпина Игоря Леонтьевича. Бабы в него штабелями влюбляются, а мужики перечить стесняются. А я и его обошел на повороте.
— Ты во всем подлый человек.
— Нет. Просто в меня не так много морали втолкали, как в тебя. Я — чистое творение природы. Я без родителей рос. Мой отец убил свою дочь на глазах своего маленького сына, то есть меня. Да не просто убил. Он ее изнасиловал. Крошку совсем. Ей было — страшно вспоминать — шесть лет. А мне десять. Вот он — подлый. А я нет. Я не подлый. Я беру то, что мне люди сами дают. Да, могу подтолкнуть и поднажать, но только на тех, с кем есть смысл возиться. Я не виноват, что вы все идиоты. Но, с другой стороны, я удовлетворяю желания идиотов, облегчая страдания. Нет, я не подлый. Врачи, лекари там всякие деньги получают за облегчение страданий, и ты их не осуждаешь. А почему осуждаешь меня за то, что я лечу от страха души?
— Я осуждаю таких лекарей, которые за большие деньги убивают одних, чтобы взять их здоровые органы для других.
Гость явно рассердился. Он снял ноги со стола, затушил сигарету, встал и зашагал по кабинету взад-вперед.
— Эк ты загнул, Кудраков!
— А так и есть. Наша земля — жизненный орган для наших людей! — распалялся хозяин кабинета, воодушевленный тем, что вывел этого прощелыгу из равновесия.
— Да брось ты глупости пороть! Во-первых, вывезти землю ни у кого не получится, а во-вторых, иностранцы, придя сюда, только порядок наведут в местных пропитых мозгах…
— И установят свои порядки…
— И пускай! Их порядки получше наших, между прочим! Зато земля жить начнет. Она начнет плодоносить. Рожать начнет. Понимаешь? А сейчас? Стоит, захламленная гнилыми сараями… Да! Кстати, про сараи…
Что-то вспомнив, Петров вдруг успокоился и уселся на свое место. Кудраков было жестом предложил ему подлить коньяку, но тот также жестом отказался. Он превратился в совершенно делового человека.
— Так, Геннадий Владимирович. У тебя своя правда, у меня своя, ни одна не является лучше другой, а времени на дружеские балаболы больше нет. Надо творить, вершить дела! Хочу заметить, что то, что нам сделать позволяется, то и есть божий промысел. Итак, пусть твой подопечный сегодня же оформит мой любимый твой участок. Как я уже тебе сказал, я его продаю.
— А я нет.
— Это бунт на корабле?
— Ты меня убедил соблюдать только свои приоритеты.
— Попытка у тебя получилась прикольная, — издевательски подзадорил гость.
— Я не шучу, Петров!
— Слушай, Кудраков, кроме смелости, надо бы тебе еще и ума найти где-то. Ты поищи на досуге. Честное слово, не помешает. Ну а пока нет его, так меня слушай. Не прогадаешь.
— Да что ты возомнил о себе, дрыщ пустопорожний?!
Хозяин кабинета выскочил из-за стола и стремительно прошагал ко входу.
— Убирайся! — крикнул он, распахнув дверь. — Я все сказал! Я не продаю тебе землю. Ни тебе, ни твоим… пришельцам. Россия — для русских! Пошел вон!
— Коньяк тебя упрячет в психушку, — не двинувшись с места, предрек посетитель, — или разрушит твою карьеру. Закрой дверь, сядь, успокойся и слушай меня.
— С чего это вдруг?! — не сдавался Кудраков, оставаясь стоять на выходе.
— Да не вдруг, а давно. Взялся за гуж — не говори, что не дюж! Знаешь такую поговорку, патриот ты наш! Хренов. По трусливым глазам вижу, что знаешь.
— Обстоятельства поменялись, и я адекватно ситуации изменил свое решение.
— Вот молодец! Закрой дверь, чтобы враги не слышали то, что я тебе сейчас скажу, потому что это не в твоих интересах. Сядь и слушай. Внимательно. И не говори потом, что ты что-то не расслышал или не понял… Адекватный, значит? Это хорошо.
Геннадий Владимирович, неуверенный, что поступает правильно, закрыл за собой дверь и пошел обратно к рабочему месту.
— Нет! — резко поставил у него на пути стул Петров и указал, что сесть надо тут, напротив него, посередине комнаты.
Геннадий Владимирович растерялся. Он начинал чувствовать себя совсем неуютно, перестал понимать, когда и как упустил контроль над ситуацией, и никак не мог придумать, как выкрутиться.
