Пора заканчивать. Я довела себя до слез. Как я найду дорогу до тайника, если глаза будут застить глупые слезы?
И зачем смотреть на все с мрачной стороны? Почему бы не поверить, пока я еще способна это сделать, что все кончится хорошо? Может быть, я найду вас сегодня вечером в хорошем настроении. А может, лучше получится завтра утром. Не стоит портить мое и без того заурядное лицо переживаниями, вы согласны? Кто знает, может, я исписала все эти страницы напрасно? Надежности ради (не говоря уж о других причинах) письмо будет лежать в тайнике вместе с рубашкой. Написать его стоило мне большого, очень большого труда. Ох! Если бы мы только смогли понять друг друга, с какой радостью я бы на кусочки его порвала!
Искренне вас любящая и покорная слуга
Розанна Спирман».
Дворецкий дочитал письмо, не нарушая молчания. Аккуратно вложив его обратно в конверт, он опустил голову и, глядя в пол, погрузился в мысли.
– Беттередж, – спросил я, – есть ли в письме хоть какой-нибудь намек на выход из положения?
Он поднял глаза и тяжело вздохнул.
– В письме нет никаких подсказок, мистер Фрэнклин. Если хотите услышать мой совет, не вынимайте его из конверта до тех пор, пока не закончатся ваши треволнения. Когда бы вы его ни прочитали, оно вас сильно огорчит. Не читайте его сейчас.
Я вложил письмо в записную книжку.
Если вернуться к шестнадцатой и семнадцатой главам рассказа Беттереджа, станет ясно, что у меня действительно были причины беречь свои нервы в тот момент, когда моя стойкость подвергалась жестоким испытаниям. Несчастная женщина дважды пыталась заговорить со мной. И оба раза я по недоразумению (видит бог, безо всякого умысла!) отвергал ее попытки. В пятницу вечером, как подробно пишет Беттередж, она нашла меня в бильярдной. Ее повадки и манера речи подсказали мне, как подсказали бы любому на моем месте, что она хотела признаться в причастности к пропаже алмаза. Для ее же блага я намеренно не проявил заинтересованности к приготовленной исповеди и смотрел вместо нее на бильярдный стол. И что из этого вышло? Я оттолкнул ее и поразил в самое сердце! В субботу – она уже догадывалась, что я, как и предсказала Пенелопа, скоро уеду – нас поразил все тот же рок. Она еще раз попыталась перехватить меня на дорожке в кустах и застала меня в компании Беттереджа и сержанта Каффа. Сыщик, преследуя собственную скрытую цель, спросил так, чтобы она слышала, о моем отношении к Розанне Спирман. И опять, ради собственного блага бедняжки, я резко возразил и громко, чтобы она тоже меня услышала, заявил: «Розанна Спирман мне совершенно безразлична». Услышав эти слова, призванные предостеречь ее от попытки заговорить со мной наедине, она развернулась и убежала – предупрежденная об опасности, как я тогда считал, а на самом деле, как я знаю сейчас, обрекшая себя на гибель. Начиная с этого момента, я уже проследил цепь событий до обнаружения тайника в Зыбучих песках. Ретроспектива завершена полностью. На этом я оставляю горестную историю Розанны Спирман, о которой даже по прошествии долгого времени не могу думать, не испытывая острой боли, – пусть она сама восполнит умышленно оставленные пробелы. От самоубийства в Зыбучих песках, странным и ужасным образом повлиявшего на мое настоящее и будущее, я перехожу к делам, касающимся живых героев моего рассказа, и событиям, начавшим расчищать мой медленный, многотрудный путь из тьмы к свету.
Я пешком дошел до вокзала. Как нетрудно догадаться, в сопровождении Габриэля Беттереджа. Письмо лежало у меня в кармане, ночная рубашка – в небольшом саквояже. И то, и другое я собирался еще до наступления темноты представить на суд мистера Бреффа.
Мы вышли из дома в полном молчании. Старик Беттередж впервые находился в моей компании, не произнося ни слова. Я же хотел кое-что ему сказать, а потому начал разговор, как только мы вышли за ворота поместья.
– Прежде чем ехать в Лондон, – сказал я, – мне нужно задать вам два вопроса. Они касаются меня и, возможно, вас удивят.
– Если они помогут мне перестать думать об этом бедном создании, то мне нет дела, как они на меня подействуют. Прошу вас, удивите меня, сэр, как можно скорее.
– Мой первый вопрос: был ли я пьян вечером на дне рождения Рэчел?
– Вы? Пьяны?! – воскликнул старик. – Напротив, ваш большой недостаток состоит в том, мистер Фрэнклин, что вы пьете только за ужином, после чего не берете в рот ни капли!
– Но ведь день рождения – большой повод. В тот вечер я мог изменить своей привычке.
Беттередж немного задумался.
– Вы действительно изменили вашим привычкам, сэр. И я скажу как. Вы были серьезно больны, и мы убедили вас для повышения настроения выпить немного коньяка с водой.
– Я не привык пить коньяк с водой. Вполне возможно, что…
– Погодите, мистер Фрэнклин. Я знал, что у вас нет такой привычки. Поэтому налил половинку рюмки нашего коньяка пятидесятилетней выдержки и развел сей благородный напиток (к моему собственному стыду) целым стаканом холодной воды. С этого не опьянел бы даже ребенок, не говоря уже о взрослом мужчине!
