– Сейчас узнаете. Я признаю, что вышитые инициалы подтверждают, что рубашка принадлежит вам. Признаю, что пятно доказывает: рубашка прикоснулась к двери комнаты Рэчел, смазав краску. Но где доказательство, что рубашка в ночь пропажи алмаза была на вас?
Этот довод показался мне особенно сильным, потому как был созвучен моему внутреннему неприятию улики.
– А если говорить о письме, – юрист перешел к признанию Розанны Спирман, – то неудивительно, что оно вас потрясло. Вам, естественно, трудно анализировать его с нейтральной точки зрения. Но я не вы. Я отношусь к этому документу, как и к любому другому, с позиции профессионального опыта. Не ссылаясь на преступное прошлое Розанны Спирман, замечу лишь, что она сама пишет, как ловко научилась обманывать, на основании чего я подозреваю, что она не сказала всей правды. Я не буду сейчас теоретизировать о том, что она совершила, а чего не совершала. Скажу лишь, что, если Рэчел заподозрила вас на основании одной ночной рубашки, то можно с девяноста девятью процентами точности предсказать, что рубашку показала ей Розанна Спирман. В своем письме эта женщина признается, что ревновала вас к Рэчел, подменяла розы и видела призрачный шанс для себя, если бы вы с Рэчел поссорились. Не буду утверждать, кто украл Лунный камень (ради своей цели Розанна Спирман пошла бы на кражу хоть пятидесяти алмазов). Я лишь говорю, что пропажа драгоценности дала этой бывшей влюбленной воровке возможность на всю жизнь рассорить вас и Рэчел. В тот момент – помните? – она еще не собиралась накладывать на себя руки. Я категорично утверждаю, что, поймав такой шанс, она, исходя из ее характера и положения на тот момент, им воспользовалась. Что вы на это скажете?
– Похожие мысли приходили мне в голову, как только я открыл письмо.
– Вот видите! А прочитав его, вы пожалели бедняжку, и вам не хватило духу в чем-то ее подозревать. Это делает вам честь, сэр! Это делает вам честь.
– А если окажется, что ночная рубашка была на мне? Что тогда?
– Я не вижу, как можно доказать подобный факт. Но если такое доказательство найдется, вам будет нелегко оправдаться. Давайте пока не будем на этом останавливаться. Подождем и посмотрим, не основаны ли подозрения Рэчел лишь на одной ночной рубашке.
– Господи, как хладнокровно вы рассуждаете о подозрениях Рэчел! – вырвалось у меня. – Какое она имеет право подозревать меня в краже на основании любых улик?
– Весьма разумный вопрос, сэр. Задан несколько запальчиво, но вполне заслуживает рассмотрения. Мы с вами недоумеваем об одном и том же. Поройтесь в памяти и скажите: случилось ли, пока вы гостили в доме, какое-нибудь событие, пошатнувшее – нет, не веру Рэчел в вашу честность, разумеется – а, скажем, веру (пусть даже без видимой причины) в ваши нравственные принципы как таковые?
Не в силах совладать с собой от возбуждения, я вскочил на ноги. За все время после моего отъезда из Англии вопрос юриста впервые напомнил мне, что такое происшествие действительно имело место.
Восьмая глава рассказа Беттереджа содержит упоминание о появлении в доме моей тети незнакомого иностранца, приехавшего ко мне по делу. Дело его состояло вот в чем.
Я по глупости (как обычно, нуждаясь в то время в деньгах) взял ссуду у хозяина небольшого ресторанчика в Париже, хорошо знавшего меня как посетителя. Мы договорились о сроке выплаты кредита. Когда срок настал, я (как до меня тысячи других честных людей) обнаружил, что не в состоянии исполнить обязательство. Я отправил ему вексель. К сожалению, мое имя на такого рода документах было слишком хорошо известно, банк вексель не принял. Дела моего кредитора за период после выдачи ссуды пришли в расстройство, ему грозило банкротство. Его родственник, французский адвокат, приехал разыскать меня в Англии и потребовать возвращения долга. Человек он был вспыльчивый и выбрал со мной неправильный тон. Резкости посыпались с обеих сторон. К сожалению, тетя и Рэчел находились в соседней комнате и услышали нас. Леди Вериндер потребовала объяснить, что происходит. Француз предъявил документы и обвинил меня в разорении несчастного человека, поверившего мне на честное слово. Моя тетя уплатила деньги и выставила его вон. Она, разумеется, слишком хорошо знала меня, чтобы принять сторону француза. В то же время тетя поразилась моему легкомыслию и справедливо рассердилась на меня за то, что я поставил себя в положение, грозившее мне позором. Услышала ли Рэчел сама или ей сказала об этом мать, не знаю, но только она придала делу романтически-выспренний вид. Я был назван «бессердечным», «низким», «беспринципным», от меня было «неизвестно, что еще ожидать» – короче, наговорила такого, чего я ни разу в жизни не слышал ни от одной молодой дамы. Ссора продолжалась весь следующий день. На третий день мы помирились, и я выбросил этот случай из головы. Может быть, Рэчел припомнила это злоключение в критический момент, когда я в очередной раз, причем намного ниже, пал в ее глазах? Когда я описал происшествие мистеру Бреффу, он сразу же ответил утвердительно.
