— Я скажу, что передумала и убедилась, что нам обоим гораздо лучше будет, если мы расстанемся.
— И только?
— Только.
— Подумали ль вы о том, что он может сказать с своей стороны?
— Пусть говорит что угодно.
Невозможно было не удивляться ее деликатности и решимости, и также нельзя было не почувствовать, что она впадала впросак. Я умолял ее поразмыслить о собственном положении. Я напоминал ей, что она отдает себя в жертву отвратительнейшим истолкованиям ее цели.
— Вы не можете бравировать общественным мнением из-за личного чувства, — сказал я.
— Могу, — ответила она, — не в первый раз это будет.
— Что вы хотите сказать?
— Вы забыли о Лунном камне, мистер Брофф. Разве я
Ответ ее заставал меня умолкнуть на минуту. Он подстрекнул меня к попытке объяснить себе ее поведение, во время пропажи Лунного камня, из загадочного признания, которое только что сорвалось у ней с языка. Будь я помоложе, пожалуй, мне и удалось бы это. Теперь оно было не под силу.
Я в последний раз попробовал уговорить ее, прежде нежели мы вернулись домой. Она осталась непреклонною. В этот день, когда я простился с ней, в уме моем странно боролись возбужденные ею чувства. Она упрямилась; она ошибалась. Она влекла к себе, она возбуждала восторг, она была достойна глубокого сожаления. Я взял с нее обещание писать ко мне тотчас же, как только ей нужно будет сообщить что-нибудь новое, и вернулся в Лондон в самом тревожном расположении духа.
Вечером, в день моего приезда, прежде чем я мог рассчитывать на получение обещанного письма, я был удивлен посещением мистера Абльвайта-старшего и узнал, что мистер Годфрей в тот же день получил отставку
При усвоенном мною взгляде на это дело, уже один факт, изложенный в подчеркнутых словах, обличал причину покорности мистера Годфрея Абльвайта так же ясно, как бы он сам в ней сознался. Он нуждался в значительной сумме; она ему нужна была к сроку. Доходы Рэйчел, которые могли быть ему подмогой в чем-нибудь ином, тут ему были не в помощь, и таким образом Рэйчел возвратила себе свободу, не встретив с его стороны ни минутного сопротивления. Если мне скажут что это одни догадки, я спрошу в свою очередь: какою иною теорией можно объяснить, что он отступился от брака, который доставил бы ему роскошную жизнь до конца дней?
Восхищению, которое могло быть возбуждено во мне счастливым оборотом дела, помешало то, что произошло во время этого свидание со стариком Абльвайтом. Он, разумеется, зашел узнать, не могу ли я разъяснить ему необычайное поведение мисс Вериндер. Нет нужды упоминать о том, что я вовсе не мог сообщить ему требуемое сведение. Досада, которую он при этом почувствовал, в связи с раздражением, произведенным в нем недавним свиданием с сыном, заставила мистера Абльвайта потерять самообладание. И взгляды, и выражение его убедили меня, что мисс Вериндер будет иметь дело с беспощадным врагом, когда он на другой день приедет к брайтонским дамам. Я провел тревожную ночь, размышляя о том, что мне следовало сделать. Чем кончилась мои размышления, и насколько мое недоверие к старику Абльвайту оказалось основательным, — все это (говорят) было уже весьма точно и в надлежащем месте изложено примерною личностью, мисс Клак. Мне остается прибавить, для полноты рассказа, что мисс Вериндер нашла наконец в моем Гампстедском доме покой и отдых, в которых она, бедняжка, так сильно нуждалась. Она почтила нас долгою побывкой. Жена и дочери мои была ею очарованы, а я с искреннею гордостью и удовольствием должен сказать, что когда душеприказчики назначили нового опекуна, наша гостья, и семья моя расставалась как старые друзья.
Вслед за сим следует изложить дополнительные сведения, которыми я располагаю относительно Лунного камня или, говоря правильнее, относительно заговора индийцев похитить алмаз. Хотя мне остается рассказать весьма немногое, но это немногое тем не менее имеет (как я упоминал уже) некоторую важность по своей замечательной связи с последующими событиями.
Спустя неделю и дней десять по отъезде мисс Вериндер из нашего дома, один из моих писцов, войдя в приемную моей конторы, подал мне карточку и объявил, что какой-то джентльмен дожидается внизу, желая поговорить со мной. Я посмотрел на карточку. На ней стояло иностранное имя, впоследствии изгладившееся из моей памяти. Затем на нижнем краю карточки следовала строчка, написанная по-английски, которую я хорошо помню:
— Человек весьма замечательной наружности, сэр, и такой смуглолицый, что все конторские тотчас приняли его за индийца или что-нибудь в этом роде.
