Итак, позвольте мне в возможно кратких словах изложить, что у Рэйчел Вериндер не было ничего, кроме пожизненных процентов с имущества. Необыкновенно здравый смысл ее матери, вместе с моею долговременною опытностью, освободили ее от всякой ответственности и уберегли на будущее время от опасности стать жертвой какого-нибудь нуждающегося, и недобросовестного человека. Ни она, ни муж ее (в случае ее брака) не могли бы тронуть и шести пенсов, как из поземельной собственности, так и из капитала. В их распоряжении будут дома в Лондоне и Йоркшире, порядочный доход, — и только. Пораздумав о разведанном, я прискорбно затруднился, как мне поступить вслед затем.
Не более недели прошло с тех пор, как я услыхал (к удивлению и прискорбию моему) о предполагаемом замужестве мисс Вериндер. Я был самым искренним ее поклонником, питал к ней искреннюю привязанность и невыразимо огорчался, услыхав, что она готова, очертя голову, избрать мистера Годфрея Абльвайта. И вот этот человек, которого я всегда считал сладкоречивым плутом, оправдывает самое худшее из того, что я думал о нем, а явно обличает корыстную цель этого брака с его стороны! «Так что же? пожалуй возразите вы, — дело обыденное». Согласен, дорогой сэр. Но так ли легко отнеслись бы вы к этому, если бы дело шло… ну, хоть о вашей сестре? Первое соображение, естественно пришедшее мне в голову, было следующее. Сдержит ли свое слово мистер Годфрей Абльвайт после того, что он узнал от адвоката?
Это вполне зависело от его денежных обстоятельств, которых я вовсе не знал. Если положение его еще не слишком плохо, ему стоило бы жениться на мисс Вериндер ради одного дохода. Если же, наоборот, ему крайняя нужда в значительной сумме к известному сроку, то завещание леди Вериндер придется весьма кстати и спасет ее дочь из рук плута. В последнем случае мне вовсе не нужно будет огорчать мисс Рэйчел, в первые дни траура по матери, немедленным открытием истины. В первом же, оставаясь безмолвным, я как бы посодействую браку, который сделает ее несчастною на всю жизнь.
Колебание мои разрешились посещением лондонской гостиницы, в которой жили мистрис Абльвайт и мисс Вериндер. Она сообщила мне, что на другой день выезжают в Брайтон, а что непредвиденная помеха препятствует мистеру Годфрею Абльвайту отправиться с ними. Я тотчас предложил заменить его. Пока я только думал о Рэйчел Вериндер, можно было еще колебаться. Увидав ее, я тотчас решился высказать ей всю правду, будь что будет.
Случай представился, когда мы гуляли с ней вдвоем на другой день по приезде.
— Позволите ли мне поговорить с вами о вашей помолвке? — спросил я.
— Да, — равнодушно ответила она, — если не о чем поинтереснее.
— Простите ли вы старому другу и слуге вашего семейства, мисс Рэйчел, если я осмелюсь опросить, по сердцу ли вам этот брак?
— Я выхожу замуж с отчаяния, мистер Брофф, пробуя наудачу, не нападу ли на что-нибудь в роде счастия застоя, которое могло бы примирить меня с жизнью.
Сильные выражения, намекающие вы что-то затаенное, в форме романа. Но я имел в виду свою цель и уклонился (как говорится меж нами, законниками) от исследования побочных разветвлений вопроса.
— Едва ли мистер Годфрей Абльвайт разделяет ваш образ мыслей, — сказал я, —
— По его словам, так, и, кажется, я должна ему верить. После тех признаний, которые я сделала ему, едва ли бы он захотел на мне жениться, если бы не любил меня.
Бедняжка! Она не допускала и мысли о человеке, женящемся ради собственных корыстных видов. Задача, за которую я взялся, становилась труднее, чем я рассчитывал.
— Странно слышать, — продолжил я, — особенно для моих старосветских ушей...
— Что странно слышать? — спросила она.
— Слышать, что вы говорите о будущем муже так, словно вы не уверены в искренности его привязанности. Не имеете ли вы с своей стороны каких-нибудь причин сомневаться в нем?
Удивительная быстрота ее соображения помогла ей заметить, не то в голосе моем, не то в обращении, перемену, которая тотчас дала ей понять, что я все это говорил, имея в виду дальнейшую цель. Она приостановилась, и освободив свою руку, вопросительно посмотрела мне в лицо.
— Мистер Брофф, — сказала она, — вы хотите передать мне что-то о мистере Годфрее Абльвайте, скажите.
Я настолько знал ее, что поймал на слове и рассказал все.
Она снова взяла меня под руку и тихо пошла со мной. Я чувствовал, как рука ее машинально сжимала мою руку; видел, что сама она становилась бледнее, и бледнее, по мере того как я распространялся, — но из уст ее не вырвалось ни одного слова, пока я говорил. И когда я кончил, она все еще оставалась безмолвною. Слегка склонив голову, она шла возле меня, не сознавая моего присутствия, не сознавая ничего окружающего; потерянная, можно сказать, погребенная в своих мыслях.
Я не хотел мешать ей. Зная ее характер, я в этом случае, как и в прежних, дал ей время.
