Постучали колеса недолго, снова встал эшелон, прошел кто-то, по-польски ругаясь, вагон отцепили, отогнали куда-то. Попозже зашерудели, пломбу с вагона снимая, лязгнула, откатываясь, дверь.
- Oh mein Gott, na und Schwein![2] - заглядывал седоусый старикан. Нацепил очки круглые, поправил непонятную фуражку и вытащил из-под кителя без погонов длинноствольный пистолет.
Узники вагона отшатнулись от решетки.
- Zuruck![3], - прохрипел надсмотрщик.
Старичок угрожающе наставлял пистолет, смачно выругался, и, убедившись, что заключенные отошли от решетки, вскарабкался в вагон.
Отпирал решетку очень осторожно, приказал одному из узбеков и Кащечку взять поганые ведра, запер замок.
"Дневальные" успели натаскать воды - плескали сквозь прутья в пододвинутую бочку. Тут засвистел паровоз, старикан закричал, заторопил, под стволом пистолета запихал водоносов за решетку. Поспешно забросил в вагон мешок и задвинул дверь...
В мешке оказались зерна кукурузы.
- Уморит, бабай сивоусый, - вздохнул Петро, осторожно разжевывая каменные зерна - зубы и так шатались.
- Найн бабай. Пост-командер, - объяснил Андре.
- Почтарь? А мы що? Посткарты?[4]
Друг оглянулся на дремлющих совагонников - спать приходилось посменно, маловата клетка была, - и прошептал:
- Так, оно. Мы иллигальте, гехейме посткарты. Надобность яка? И сейн зель[5] sein Ziel не ястно.
Над непонятностью Петро и сам много думал. Словно нарочно в вагонную команду разные национальности напихали. Интернациональный шталаг формируют? Так и поляки, и немец, так и вовсе не военнопленные...
День стояли, день ехали. В щель удалось разглядеть - мимо Гродненского вокзала проехали.
Кукуруза кончилась, воду хоть и экономили, но банка-кружка уже о дно шкрябала. А вагон все стоял на запасных путях.
Почтарь-конвоир в темноте вернулся. И не один...
...- Arbeiten, Schweine! - гавкал старикан, держа наготове свой шпалер. Два человечка в полосатых робах возились в потемках, затаскивая бочку, поднимая ведра с водой. Пахучего загона, в котором примолкли старожилы вагона, новые водоносы сторонились. Петро присматривался-присматривался, все понять не мог.
- Дивчины. Концентрационен, - прошептал Андре.
- Stille, die Schweine! - завопил почтарь.
К вагону подвели группу заключенных, гавкали конвойные, полосатые человечки, подбадриваемые прикладами, забирались в вагон. Петро отчетливо слышал всхлипывание - и, правда, бабы. Сердитый Почтарь запер решетку, о чем-то тихо поговорил с солдатами. Те ушли, но дверь вагона почему-то не задвигалась. Возился седоусый конвоир, забрасывал в вагон охапки соломы, приколачивал доски поперек входа. Потом послышались странные звуки, блеянье, заругался седоусый конвоир и в вагон начали поднимать овец. Теплушка наполнилась запахом шерсти и навоза, испуганные овцы шарахались в тесноте, истошно голосили.
- Schweinen, - утомленно прокряхтел свое Почтарь и дверь задвинулась, лязгнул наружный замок.
Топтались овцы, прислушивались люди, потом Кащеченко спосил:
- А що, красавицы, землячки-то среди вас есть?
Его вполголоса послали. Были землячки, как ни быть...
Дурное это было путешествие. Вагон отцепляли, прицепляли, отгоняли в тупик, снова перегоняли. Текла под дождем крыша, било в щели яркое солнце. Иногда вагон стоял в тупике по нескольку дней. Почтарь, то приходил каждый день, то надолго пропадал. Где-то у Вильно вагон почти безостановочно гоняли туда-сюда четыре дня, заключенные остались совсем без воды. Умер старший поляк, околело несколько овец. На стоянке пришел надсмотрщик, сказал о тупых свиньях. Петро с одним из узбеков посчастливилось выйти из вагона, в темноте, под дулом пистолета, оттащили распухших овец и поляка в проход между пакгаузами, спрятали за кучей гравия. Почтарь велел закапывать, но руками и ногами в опорках кидать камень получалось плохо.
- Schneller, die Schweine!, - шипел конвоир.
Воду набирали из пожарной бочки, Петро подавал ведра в вагон, на ногах едва стоял - от свежего станционного воздуха голова бешено кружилась...
Утром лязгнули буфера, покатил чуть полегчавший вагон дальше.
- Похоже, нас уже нет, Питер, - шептал Андре. - Найн ордунг. Наус секртетс.
- Все одно лейчи[6], - ответил Грабчак.
Ни о чем серьезном в голос не разговаривали - провокатор в вагоне наверняка есть, и, видать, даже не один. С бабами перешучивались, перезнакомились - у них тоже смешной интернационал оказался, даже эфиопка имелась, правда, почти "безъязыкая". Голландка, австриячка, две румынки, тихая Сара из Минска, немка фрау Матильда, татарки Зарема. Двое русских: Маша из Смоленска и чванливая Антонина-киевлянка. Наладили баночную почту - по переброшенной нитке жестянку пересылали: горсть кукурузы на картошину меняя. Почтарь, сука, мешки к решеткам наугад швырял, об очередности не заботился.
