Хоть Морен и не стал говорить об этом вслух, для себя он решил, что эту детскую тайну унесёт с собой в могилу, как сотни других, доверенных ему когда-то.
Она пришла к нему в рассветных сумерках. Утренний туман, казалось, вошёл вместе с ней, иначе как было объяснить призрачность и прозрачность её фигуры? Увидав свою давнюю любовь, Тимир не поверил глазам. Решил, что это сон или горячечный бред, предсмертное наваждение. Прекрасная, как и прежде, Луноликая Айла. И не знал хан, что за струящимися расписными тканями, делающими её похожей на степного луня, она скрывает шкуру рыси, намертво приросшую к спине.
– Ты… – позвал Тимир хриплым шёпотом, едва шевеля губами и напрягая до боли пересохшее горло.
Айла приложила тонкий пальчик к губам, села на край постели. Взяла кувшин с водой, поднесла к его губам и позволила напиться. И лишь теперь, когда пелена сна спала с глаз, Тимир увидел, что взор её горит рубинами в предрассветном полумраке.
– Неужели это правда ты? – Он всё ещё не мог поверить в увиденное.
– Я.
– Что ты здесь делаешь?
– Пришла поговорить. Я вижу, тебе недолго осталось.
– Разве есть у меня что-то, что мог бы я дать давно умершей женщине?
Он слабо рассмеялся, и сухой смех его походил на кашель. Но глаза арысь-поле сверкнули острыми гранями драгоценного камня, и впервые с той ночи, когда Айла обратилась, он почувствовал – поверил, – что она может убить его, и страх сковал тело ледяной дрожью.
– Мой сын у тебя в плену. За него я и пришла просить. По твоей милости он лишился права на титул и наследие своего отца. Верни же ему то, что его по праву.
– Хочешь, чтобы я признался во всём?.. В своих преступлениях?
Но, к его удивлению, она мотнула головой.
– Нет, ни к чему. Оставь свой грех себе, пусть боги решат твою участь. Но я прошу: признай моих сыновей своими, смой с них позор, в котором сам же и повинен, оставь за Модэ право претендовать на титул хана. А взамен я проведу с тобой ночь.
– Ты предлагаешь мне… – перебил он её, повысив голос и хрипя от натуги, – обменять наследие моего брата и будущее моего сына на твоё тело? Хочешь, чтобы город залило кровью в братоубийственной войне?
– Как раз наоборот – я хочу спасти твой народ от неё. Ты сам знаешь, Модэ не отступится. Его любят, тысячники пойдут за ним. А твои мальчики слишком юны, чтобы взять на себя ношу твоего наследия. Убереги их от войны, дай Модэ то, чего он хочет. А твой сын займёт его место, когда подрастёт, если тот погибнет. Он может стать ему верным нукером, советником и преданным другом. Иначе кто скажет, как скоро они поднимут мечи друг на друга?
– Сладкие речи, – усмехнулся Тимир горько. – Но ты не понимаешь, о чём просишь.
– Отпусти Модэ, – повторила она настойчиво. И, взяв руку хана в свои, положила его ладонь себе на грудь, повела по телу ниже, забираясь под складки ткани. – Верни ему право на власть, и получишь меня на целую ночь, покорную и послушную.
Глаза Тимира затуманились. Арысь-поле хорошо скрывала отвращение – ни один мускул не дрогнул на её лице, только натянутая улыбка словно бы стала хищной. Но, может, то были лишь предрассветные тени, пробравшиеся в комнату вместе с первыми лучами солнца?
Тимир отдёрнул руку – силы в нём не осталось, но Айла и не держала крепко. Зато цепкий взгляд отметил, как он облизал сухие губы, всё так же не сводя с неё покрытых поволокой мутных глаз.
Он в самом деле очень этого желал. Позвать бы стражу, схватить её, пленить и сделать своей силой, теперь уже навсегда. Да ведь убежит, растворится в ночи прежде, чем он успеет крикнуть. А там, кто знает, может, и горло ему перережет? Хотя нет, хотела бы, так выпустила б когти уже давно. Но также Тимир допускал, что её не было здесь вовсе и женщина, пришедшая к нему в сей час, – всего лишь мираж, прекрасный и недоступный. Однако в её словах было столько смысла, будто собственный тревожный голос нашёптывал ему.
Модэ смел и безрассуден, как и его отец, а потому опасен. Как для своего народа, так и для тех, кто встанет на его пути.
– А если я просто казню Модэ, покуда он в моих руках? – спросил её Тимир.
Алые глаза арысь-поле сверкнули ярче, вновь обещая расправу и смерть, и голос её дрожал от гнева, пока она цедила слова:
– И тогда ничто не убережёт твоих детей от моей мести. Помни, Тимир-хан, я всё ещё имею законное право отнять твою жизнь в уплату за своё проклятье.
Отведя Эрдэна в его аул, Морен направился к дворцу хана. Тянуть не имело смысла, но стоящие на страже воины не пустили его даже к шатрам ханских жён. Как бы он ни пытался изъясняться на родном языке, его не понимали, и пришлось отступить. А как только над стеной забрезжили первые солнечные лучи, Морен направился к Елисею. Рассказал, что́ узнал накануне, не уточняя откуда, и разъяснил причину, почему ему так важно поговорить с Тимир-ханом. Елисей проникся и пообещал устроить встречу во что бы то ни стало. Собираясь во дворец, он клятвенно заверил, что не уйдёт оттуда, пока его послание не передадут Тимир-хану.
