– Ты ведь понимаешь, что за твоё признание я вправе убить тебя?
Эрдэн побледнел, взглянул испуганно на мать. А та лишь склонила набок голову, будто дивная птица, и спросила:
– Так ли? Он ведь до сих пор жив, ты сам это сказал.
– О-пять хочешь спасти всех, – укорила его шаманка. – Придёт-ся делать выбор.
Арысь-поле вскочила, не смущаясь того, что полы платья распахнулись, открывая её наготу. Прежде чем Морен осознал, что́ та задумала, она выхватила меч сына из ножен и направила остриё на себя, в живот. А рукоять протянула Морену и сказала:
– Я не отступлюсь. Покуда жива, не отступлюсь. Хочешь жизнь его уберечь – режь сейчас, на глазах у сына. В другой раз буду драться до последней крови. Что для тебя ценнее? Жизнь этой мыши в когтях хищной птицы, – она махнула рукой на Куцика, внимательно следящего за ними, – или жизнь охотника, который жаждет её съесть?
Морен сжал зубы, глядя ей в глаза. У обоих они алели в ночи, каждый был готов вступить в бой, но ни один из них того не желал. Они не замечали, сколь напуган Эрдэн, а тот достал кинжал и кинулся на Морена. Мать сама поймала его за плечо, сжала крепко и отвела за спину. А шаманка поманила Эрдэна к себе.
– У́йди, не ме́шай, – шепнула она мальчонке.
Так они и замерли друг напротив друга, с обнажённым мечом меж ними. А Морен будто пытался взвесить, какой камень тяжелее положить на душу. Пока проклятый не убивал людей, он не считал своим долгом карать его смертью. Но арысь-поле была не такой. Она убьёт во что бы то ни стало, решимость читалась в её глазах, и жажда крови её казалась оправданной. Тимир-хан причинил ей немало горя, как и её семье. По законам мэнгэ-галов и Салхит-Улуса она вправе отнять его жизнь, причём своими руками. И если вывести её к людям и вызвать Тимир-хана на суд, всё закончится тем же. Только пятно позора ляжет на его сыновей, как когда-то на его племянников.
Быть может, поэтому арысь-поле и не хотела выходить к людям и рассказывать правду? Жалела мальчиков, которые неповинны в пороках отца. Видела в них отражение своих сыновей и не желала им той же участи.
Была ли арысь-поле злом, заслуживающим смерти? Нет, определённо нет. Но и Тимир-хан не виделся Морену таким же злом, ведь он вырастил сыновей брата как родных детей, из чувства вины или долга – не столь важно. Они ни в чём не нуждались, и о народе своём он пёкся и заботился не хуже. Понимала ли ослеплённая ненавистью Айла всё это? Или ей нет и не было никакого дела до чужого народа и края, частью которых она так и не стала? Морена злила сама мысль, что он должен выбирать между двух жизней, взвешивая, какая ценнее и чья смерть принесёт больше горя, ведь там, где благо одному, неизменно пострадает другой. Выбери он сейчас Айлу, и сыновья Тимир-хана будут оплакивать его так же горько, как Эрдэн будет оплакивать мать, если Морен поднимет на неё меч.
Выбор без выбора. Да и был ли он вправе что-то решать? Ведь через несколько дней он покинет этот город, а люди в нём продолжат жить и расхлёбывать то, что он оставит. Так не правильней ли отдать этот выбор им?
В итоге он принял меч из рук Айлы и развернул его рукоятью к ней, возвращая обратно.
– Я не стану выбирать. Поднимать оружие я на тебя не хочу, но и помогать, потворствовать убийству, делать вид, что ничего не знаю, – тоже. Вернувшись, я расскажу Тимир-хану о тебе и о том, что это ты причина его недуга. Если он сумеет найти лекарей и оправиться, так тому и быть.
– А если нет? – Глаза её сверкнули. – Если ты не успеешь?
– По вашим законам я не вправе карать тебя, покуда ты проливаешь кровь тех, кто повинен в твоём обращении. Если же погибнет кто-то ещё… Хотя нет, это неважно. Тебе, а не мне смотреть в глаза его сыновей и видеть, как они растут рядом с твоими, питаемые ненавистью, чьи семена ты посеяла.
И лишь теперь, запоздало, Морен осознал, что она сказала «если
Решив, что теперь её черёд размышлять, он поднялся на ноги и мягко сказал Эрдэну:
– Скоро рассвет, нам нужно вернуться затемно, пока тебя не хватились. Прощайтесь, и я провожу тебя до дома.
Пока они шли обратно через благоухающие дождём и росой травы, оставляющие капли на руках и одежде при малейшем касании, Эрдэн молчал. Но когда юрта шаманки осталась далеко позади и пропала из виду, он заговорил:
– Спасибо, что не стали убивать её.
– Полагаю, если бы я попытался, ты поднял бы на меня свой меч, – усмехнулся Морен.
И ещё больше повеселел, когда мальчишка решительно кивнул. Но Эрдэн тут же погрузился в задумчивость и молвил чуть тише:
– Я знал, что она придёт сегодня. Мне часто снилось, как красивая женщина с копной чёрных волос за спиной сидит у моей постели, поёт колыбельную и гладит меня по голове. И во сне я знал наверняка, что это она, моя мама. У неё была такая же белая кожа и тот же ласковый голос. Теперь я знаю, что это вовсе не сон.
