– Нет, не любила, но он не был жесток со мной. Меня душили его ревность и желание обладать мной, но мне некуда было уйти. А Бату давал мне всё, в чём бы я ни нуждалась. Но даже будь он жесток, бежать от него… я не настолько безумна. Он лишил меня семьи и родного дома, убил братьев и отца у меня на глазах, увёз в незнакомые земли, где владел каждой пядью, а я не знала даже языка. Если б я бежала и меня не нашли, голодная смерть оказалась бы куда страшнее кулаков мужа. Но главное, он вручил мне самый дорогой, самый драгоценный дар, за который я была готова ему всё простить.
Она огладила тёмные волосы сына, перебрала их кончиками пальцев и с новой силой прижала его голову к себе, поцеловав в макушку.
– Я бы никогда не оставила детей, – шепнула она, заставив Эрдэна смущённо улыбнуться и прижаться ближе. – Пока он был добр к ним, я могла простить ему всё на свете. А Бату любил сыновей, особенно Модэ.
– Тогда что произошло в ту ночь?
– Тимир, – выплюнула она с холодной злобой. – Он возжелал меня с того первого дня, как увидел. Не думайте, что я бахвалюсь, – он сам сказал мне об этом. Множество раз он упрашивал меня уступить, стать его любовницей, вонзить нож в спину брата и позволить ему занять его место. Я упрямилась, гнала его, пыталась рассказать обо всём Бату. Но он лишь горячился и твердил, что я хочу поссорить его с братом. Бату считал, Тимир слишком малодушен, чтобы поднять на него оружие. К чести мужа, в этом он был прав – дальше угроз и обещаний трусливый пёс никогда не заходил.
Так продолжалось долгое время, пока однажды он не взял желаемое силой, зажимая мне рот рукой, чтобы я не кричала. Эрдэн спал в колыбели под боком, но Тимира и это не остановило. Когда Бату вернулся из очередного похода, я попыталась рассказать ему обо всём, однако он не поверил и ударил меня – в первый и единственный раз – за клевету. Боясь до дрожи, что я найду себе кого-нибудь на стороне, он оказался слеп к тем, кто всегда находился рядом. Ох уж эти мэнгэ-галы и их нукеры, которым они доверяют больше, чем родной матери и отцу. Тимир был для Бату не просто братом, и это доверие и любовь к нему его и сгубили. Поняв, что всё сошло ему с рук, Тимир стал приходить постоянно.
Я ненавидела его до глубины души. Никогда в жизни я не испытывала ни к кому такой ненависти, как к нему. Прятала кинжал под подушкой, ожидая его прихода, но он всегда оказывался быстрее и сильнее. До боли выворачивал мне кисти, а потом приказывал рабыням скрывать синяки на моих запястьях украшениями и красками. А я молила богов, своих и чужих, дать мне силы защититься от него. И Этуген Хатун, Мать-Земля, ответила на мои молитвы.
В одну из ночей, когда он снова пришёл ко мне, Эрдэн плакал и никак не хотел успокаиваться. Я просила отпустить меня к сыну, но, ослеплённый похотью, Тимир не хотел ждать. Придя в ярость, он подошёл к колыбели и прямо за голову поднял малыша. Не знаю, что он хотел сделать с ним, и не хочу знать, ибо словно убыр, злой дух, вселился в меня. Я кинулась на него, не замечая, что на руках у меня выросли когти, а зубы заострились в клыки. Клянусь сыновьями, я порвала бы его на части! Но облик мой испугал Эрдэна. – Речь её, до того искрящаяся злобой, вдруг наполнилась печалью. – Я бросилась к нему, чтобы успокоить, утешить, чтобы не дать ему увидеть… А Тимир сбежал. Я же побоялась оставить сына. Разум мой затуманился, и ничто другое не имело значения, кроме его защиты.
Когда с рассветом пришла служанка, она нашла меня без разума и памяти. Я готова была разорвать её за один лишь шаг к моему сыну. Никто не посмел пролить мою кровь – Бату не позволил, – но я убила нескольких, пока меня пытались оттащить от детей.
Незадолго до казни Бату пришёл ко мне и сам открыл клетку. Он выпустил меня, зная, что тогда его ждёт ещё более жестокая участь. Но, даруя мне свободу, он просил сберечь сыновей, которые оставались одни. «Живи в городе, скрывайся в полях, не дай поймать себя и выпустить за стену. Убереги их!» – заклинал он меня. Думаю, что́ было дальше, ты знаешь и сам.
Она вдруг умолкла, и взгляд её направился вдаль, за спину Морена. Тот обернулся и увидел Куцика, воротившегося с крупной полевой мышью в когтях. Бросив её на землю, он опустился рядом и принялся уплетать добычу, и зрелище это отчего-то вызвало улыбку на лицах матери и сына.
– Мне потребовался не один год, чтобы научиться сбрасывать рысью шкуру, – продолжила арысь-поле. – Но жажда мести придавала сил, а память о детях помогала сохранить разум чистым, не дать звериному нутру поглотить его.
– Мести? Тимир-хан до сих пор жив.
Уголки её губ приподнялись в улыбке, Айла глядела на него как на неразумное дитя. Морен уже знал, что́ она скажет, но хотел услышать признание из её уст. Предполагать – совсем не то же самое, что знать наверняка.
– Ты травила его? Вот почему он заболел?
Она кивнула.
– Здесь растёт много трав. Никто не замечает рабов, мы словно пустое место. А яд, который копится годами и причиняет вред постепенно, капля за каплей отравляя нутро, не так-то просто распознать.
