Но возвратился он довольно быстро и с дурной вестью – хан скончался на рассвете, пока излагал пришедшему с утра лекарю последнюю волю.
Тимир-хан признал обоих племянников своими сыновьями, ибо «не должны потомки чахнуть в тени позора отцов». Из любви к брату он решил простить детям его злодеяния и дать шанс на искупление. По его же приказу Модэ освободили сразу же, как Тимир-хан испустил дух. Но обо всём этом они узнали позже, когда утих первый ужас осиротевшего народа и по городу потекли толки.
Похороны прошли на следующий день. Чужеземцев никто на прощание с ханом не звал, но Морен пришёл сам. На улицах, по которым должны были пронести тело от дворца к погребальному костру, собралось так много людей, что пробиться ближе и взглянуть на процессию не представлялось возможным. Да Морен и не старался. Понаблюдал издали, как почившего хана пронесли на носилках через город да как взвился в небо огонь, знаменуя конец его правления. Поклонился ему вместе со всеми, прижав ладонь к сердцу и прикрыв глаза, и покинул площадь никем не замеченный.
А затем был курултай – собрание высших правящих сословий, правителей из других городов Каменной степи и мужчин, что были одной крови с ханом. Лишь последние могли претендовать на его титул и наследие, а выбирали нового хана те, кто должен быть встать с ним у власти плечом к плечу. Курултай проходил за закрытыми дверями, и лишь слуги, что подносили еду и напитки, распускали слухи о том, что происходит. Никто не сомневался, что Модэ, с лёгкой руки получивший прощение за грехи отца, займёт теперь его место – ведь не было, по мнению людей, никого достойнее, чем он. История с арысь-поле позабылась, а вот подвиги его и заслуги передавались без устали. И в конце концов так оно и случилось.
Когда Модэ вышел к своему народу и было объявлено, что отныне он – новый великий хан, сотни, если не тысячи, возвели руки к небу, плача от радости и ликуя: «Мете-хан! Мете-хан!»
Елисей обмолвился, что они стали невольными свидетелями чудного таинства и великих перемен, но Морен только хмыкнул. В глубине души он надеялся покинуть этот край как можно скорее и не вспоминать о нём более.
В ту же ночь Морен собирал немногочисленный скарб – наутро им предстояло отбыть в Радею. Караван отправлялся, как и в прошлый раз, на рассвете, с первыми лучами солнца. Морен и сам не ожидал от себя, что будет настолько тосковать по родной земле и прохладе тёмных лесов, – в просторах степи он ощущал удушающую духоту. А может, виной тому были стены, возведённые вокруг, и люди, которых он не понимал.
Модэ так и не заплатил ему. Все эти дни они не пересекались вовсе, и возможно, новый хан считал, что Скиталец не справился с возложенной на него работой, поэтому и не заслуживает обещанной награды. Морен же был слишком утомлён этим городом, чтобы требовать то, что причиталось ему, да и гордость не позволяла. Коня, чтобы добраться до Радеи, ему и так предоставят, до Дубрава их с Каеном подбросят Борис и Елисей, а там он уже сможет купить себе новую лошадь. Лишь за меч из булатной стали съедала обида – второй такой он раздобудет нескоро. Но Каен сумел выкупить пару брусков заветного булата и пообещал, что если не меч, то хотя бы новый кинжал они ему выкуют. Главное, разыскать кузнеца, что сумеет совладать с диковинной сталью.
Пока он собирался и размышлял обо всём этом, в юрту через отверстие в крыше залетел вернувшийся с охоты Куцик, но сел не на жердь, а прямо на сумки Морена, привлекая его внимание. Добившись своего, он открыл клюв и прокричал уже знакомым женским голосом:
– Приходите в полночь. Туда, где изловили меня. Никто не должен видеть.
– Ого! – искренне подивился Морен. – И что ей могло понадобиться?
Но Куцик, конечно же, смолчал, только голову склонил набок да взглянул на него жёлтым глазом. Морен вздохнул, взял меч, пересадил птицу себе на плечо и отправился к месту встречи.
Там, скрытая в траве от чужих глаз, его ждала рысь. Заприметив Скитальца, она заурчала, сверкнула горящим углями взором, выдавая своё присутствие, и юркнула в заросли. Замерла, обернулась, взглянув на него, а когда Морен сделал несколько шагов к ней, умчалась дальше. И снова замерла, ожидая и как бы говоря, чтобы следовал за ней.
Она вывела его к небольшому холму, где трава росла низко-низко, а местами и вовсе лежала голая земля, чернеющая в ночи, как болотная топь. Морен не решился ступить на эту землю, догадываясь, что неспроста отличается она от полей вокруг, а вот арысь-поле смело прыгнула на свежий земляной холм и улеглась. Когда её выгнуло и начало ломать для превращения, Морен отвернулся и не оборачивался до тех пор, пока женский голосок не позвал его:
– Можете не прятать глаз. Я вас не стыжусь.
Когда он обернулся, Айла всё так же лежала на земле, но теперь уже в девичьем облике. Рысья шкура укрывала её спину, а безвольно повисшие лапы и длинные чёрные локоны прятали от глаз обнажённую грудь. Хоть Айла и сказала, что не стыдится его, она всё же перебросила волосы вперёд и плотно сомкнула колени, когда поднялась и села.
