Когда всё осталось позади и обрубок ноги перевязали, а несчастного оставили отдыхать, пришла пора оценить нанесённый медведем ущерб. Из шести лошадей осталось только три: одну завалил медведь, на второй ускакал бросивший их Митька, а третья сбежала сама, поскольку Дмитрий не удержал её. Когда медведь напал, они с темнобровым бросились к лошадям, надеясь оседлать их и тем самым спастись, но не успели.
Теперь участок тропы, который они выбрали для ночлега, был густо залит кровью, и Морен опасался, что запах может привлечь волков. Но перемещать и тревожить раненого никто не хотел, поэтому решили остаться здесь, только костёр развели в другом месте, поближе к уснувшему под деревом темнобровому.
Дмитрию был дан наказ охранять девочку, которая прижалась к нему замёрзшей пташкой и большими глазами смотрела в костёр, бледная и напуганная. Иногда она переворачивалась на другой бок, трясла за рукав засыпающего темнобрового и, когда он открывал глаза, спрашивала, как тот себя чувствует, не холодно ли ему и не нужно ли чего. Пару раз она даже подносила воды и поила его, пока старшой не сказал оставить парня в покое и дать ему поспать.
Вскоре задремали и Настя с Дмитрием, лишь Морен и старшой поредевшего отряда оставались бодры. Последний вызвался нести караул, а Морен решил заняться собственными ранами. Отпарывая смятые пластины одну за другой, он тихо, чтобы не потревожить спящих, обратился к старшому:
– Как звать вас?
– Фома, – ответил он. – Того, что сбежал, трус малахольный, Митькой зови, чтоб не путать. Этого вот, – он кивнул на раненого, – Алёша. Последний – Дмитрий, ну а девочка…
– Настя. Младшая дочь царя, – закончил за него Морен.
Фома кивнул, и будто скорбь пробежала по его лицу.
– Назад её надо, да как? – спросил он с отчаянием.
Морен промолчал – он и сам размышлял об этом.
– Кто из вас двоих сможет провести меня к замку?
– Любой сможет, да дойдёте ли вы один аль вдвоём? Медведь ещё не самое страшное, что может вас там встретить.
– Поверьте, у меня одного шансов выжить больше, но один я дорогу не найду. Либо найду, но уже слишком поздно.
– Думаете, царевна ещё жива?
Морен не хотел об этом думать. Отбросив в сторону бесполезную теперь пластину, он снял плащ, скинул куртку и приспустил рубаху, чтобы разглядеть рану на плече. Борозды от когтей были глубокими и к сему часу ещё не затянулись до конца, так что по руке стекала чёрная в свете костра кровь. Фома распахнул глаза от ужаса и поднял их на Морена.
– У вас кровь тёмная.
– Я знаю, – сухо отозвался Морен. Зачерпнув горсть снега, он промыл им рану и очистил руку от крови и грязи. – А ещё глаза в темноте светятся.
Но Фома покачал головой, словно этот факт был само собой разумеющимся.
– Значит, правду говорят, – продолжил он, – что кровь ваша отравлена?
– Она у всех отравлена, ваша в том числе.
Но Фома снова с ним не согласился:
– У нечисти она мёртвая, даже из ран тяжело идёт. Я их убивал, сам видел.
Морен не стал, да и не желал спорить.
Он оценил ранение и решил, что можно оставить как есть: проклятая кровь сделает своё дело, и уже к утру рана затянется сама собой. Куртку и плащ было куда жальче, но сейчас он не сможет их подлатать. Закончив с плечом, Морен приподнял рубаху и осмотрел бок. Здесь, к счастью, даже кровоподтёка не нашлось – медведь лишь смял пластину, не повредив и куртки. Одевшись обратно, Морен взглянул на притихшего старшого. Он знал, что тот тоже ранен, – дышал Фома тяжело, хрипло и иногда морщился при движении, но ранение своё скрывал.
– У вас сломано ребро? – спросил Морен прямо.
Фома глянул на него удивлённо, но затем улыбнулся.
– Пустяки, само заживёт. Вы вообще никогда не спите?
– Нет, сплю. Хотел закончить с ранами. Я бы вызвался сам в караул, но сегодня мне нужно поспать – я потерял много крови.
Морен не лукавил – он чувствовал лёгкую слабость, да и по опыту знал, что, если поспит и восстановит силы, рана на плече затянется куда быстрее. Старшой кивнул, одобряя его решение.
– Выспитесь как следует. Вы нам нужнее будете.
Прежде чем отойти ко сну, Морен ещё раз проверил Алёшу. Тот слабо, но дышал.
Фома разбудил их с первыми лучами солнца, преодолевшими горную гряду. Морен открыл глаза, едва его тронули за плечо, словно и не спал вовсе, а вот Настенька долго и сонно хлопала глазками, силясь проснуться. Дмитрий спросил о завтраке, но все отказались – после пережитого ночью кусок в горло не лез. Только Алёша хранил тягостное молчание, до сих пор не пробудившись. Когда Фома обратил на это внимание, Настенька первая кинулась к нему.
– Лёша, – позвала она ласково и тронула его за плечо.
Тот не отозвался. Парень лежал с закрытыми глазами, побелевший, и сухие его губы казались серыми. Морен наклонился к нему, снял перчатку и дотронулся до оледеневшей шеи. Под кожей его не билась жизнь.
– Умер, – сообщил Морен остальным.
Девочка округлила глаза, и в одно мгновение они словно бы потухли, опустели. Фома снял шапку и обескураженно покачал головой. А Дмитрий, бледный и потерянный, молвил дрогнувшим голосом:
– Похоронить бы его, хотя бы в снег.
