– Да. Тринадцать лет назад то было. Кощей… ну, когда ещё человеком был, попал к царю в немилость. За что – это уж только царь ведает да приближённые его. Может, отец знавал, да я не спрашивал, покуда жив он был. Но, видать, больно Кощей царя разгневал. Его сначала с месяц голодом морили, пока совсем не исхудал, потом подвесили на дыбе. Все суставы ему вывернули, но и этого царю показалось мало, и он приказал переломать ему кости, каждую. Руки, плечи, ноги, рёбра, все до единого пальцы… Каждую косточку напополам переломили, да так, что обломки наружу торчали. Он уж давно помереть должен был, а до последнего держался. Кости наружу торчат, а всё жив. Когда глаза его покраснели, царь приказал казнить. У дружинников байка есть, что палач двенадцать раз его топором ударил, а на тринадцатый топор уж сломался, а голова Кощея осталась на месте. Мясо палач перерубил, а кость так и не смог. Хоронить его не стали – нечисть же. Заключённые часто в тюрьме в нечисть обращаются, Церковь таких не велит хоронить. Им обычно голову сносят да сжигают. Вот и Кощея сожгли, только, видать, заживо. А потом уж и выкинули за ворота, вместе с остальными мертвецами.
– И потому он Кощей?
– Да. Тюремщики меж собой его Кощеем Бессмертным звали.
– А что с ними стало? С его мучителями, палачом и тюремщиками? Ты сказал, в живых уж никого нет?
Дмитрий пожал плечами.
– Кто от старости помер, кто в бою, кто по несчастью. Последние вроде как пропали. Некоторые из них жили в тех деревнях, что опустели.
Взгляд его стал несчастным, жалобным, с немой мольбой смотрел он на Морена.
– Я не хотел при ней рассказывать, – прошептал он. – Не хотел, чтобы она про своего отца такое слышала.
Морен кивнул, показывая, что понимает.
– Но за что царь мог так возненавидеть его?
– Из-за мамы, – отозвался тихий тонкий голосок за их спинами. Настенька не спала, хоть и лежала с закрытыми глазами. – Потому что он был с мамой.
Дмитрий побелел, когда понял, что их подслушивали, но Морену до того не было никакого дела – нечто более важное беспокоило его.
«Кости наружу, – произнёс он про себя. – И, видать, крепкие. Возьмёт ли такого меч?..»
– Что это там? – вырвал его из размышлений Дмитрий.
Он всматривался в глубь леса. Морен перевёл взгляд туда же и вскоре различил человеческий силуэт, направляющийся к ним. Не теряя времени, он вскочил на ноги и шёпотом приказал затушить костёр. Дмитрий смёл снег в огонь, и тот мгновенно потух. Настенька тоже поднялась и спряталась за их спинами. Лошади забеспокоились, их встревоженное ржание разбудило Фому. Ничего не понимая, он осоловело огляделся и вскоре тоже заметил фигуру в темноте, вскочил на ноги и обнажил меч. Морен и Дмитрий уже давно были с оружием в руках. Фигура направлялась к ним шагом и потому приближалась неспешно, но очень скоро силуэт обрёл знакомые черты.
– Да это ж Митька, – удивлённо выдохнул Фома, опуская меч, и тут же радостно воскликнул: – Митька! Вернулся-таки!
Морен тоже узнал его, но всем своим нутром предчувствовал нечто дурное. Митька был пешим и пришёл с той стороны, куда они держали путь.
– Осторожно, – предупредил Морен остальных. – Не подходите к нему.
– О чём ты? – удивился Фома. – Это ж Митька!
И Морен ведь прекрасно понимал, почему тот так спокоен. Не было у него доводов против возвратившегося, кроме собственного чутья, ведь глаза парня не горели красным – в темноте то было видно за версту. Фома убрал меч в ножны и сделал было пару шагов навстречу, но остановился, нахмурился и пристально вгляделся в паренька.
– Мить, – позвал он обеспокоенно. – Ты в порядке? Замёрз поди… Али ранен?
Митька молчал. Выйдя к ним из лесу, он замер, будто вкопанный, так и не подняв головы. Преодолев сомнения, Фома подошёл к нему и схватил за плечи.
– Мить? Ты как?
И только теперь светлоокий паренёк поднял голову. Морен, видящий в темноте куда лучше остальных, успел заметить, какие пустые и безжизненные у него глаза, не выражающие ничего. А затем…
Митька выхватил меч старшого и вогнал тот по рукоять ему в грудь – кончик лезвия вышел из спины под лопатками. Настенька истошно закричала. Лошади, удивительно быстро почуяв запах крови, занервничали и заметались на привязи, заливаясь ржанием. Фома прохрипел что-то невнятное и обмяк. Митька опустил меч, и старшой соскользнул с него мёртвым телом.
В то же мгновение лес словно ожил. Снег зашевелился, кусты и ветки затрещали, и из сугробов поднялись ратники с оружием в руках. Дюжина, а то и полторы, каждый облачён кто во что горазд: кольчуги дружинников, кожаные плащи Охотников, крестьянские рубахи да кафтаны, порою рваные и совсем не по погоде. Одни держали в руках мечи и копья, другие – остроги, мотыги, топоры да вилы. Морен не был уверен в том, кто они – ни один человек не просидел бы столько часов под снегом, – но выглядели те точь-в-точь как люди. Ни у одного не светились глаза, не было у них когтей и клыков, а лица их застыли, не выражая ни страха, ни гнева, ни печали. Митька перешагнул тело своего старшого, даже не взглянув на него.
