Но сегодня Марат ушел из дому задолго до завтрака. Ему хотелось добраться до часовни, которую он увидел вчера.
Сразу за белой табличкой «Майерхофен» начиналась тропа, круто уходящая вверх. Вчерашнее давало о себе знать, и ему приходилось идти, еле переставляя ноги. Но те, кто прокладывал эту тропу, заранее побеспокоились о тех, кому быстрый подъем не под силу, и через каждую сотню шагов установили скамейки. Напротив этих скамеек к деревьям были прикреплены вырезанные из дерева необычайной красоты иконы, которые трогали воображение Марата. Он подолгу стоял у каждой из них, вникая в сюжет, потом снова шел вверх.
Где-то через час он увидел эту удивительную католическую часовню, посвященную Божьей матери. Он сомневался, прежде чем открыть входную дверь, но потом приподнял металлическую щеколду и зашел внутрь. Напротив двери висели такие же двенадцать икон, как те, что он видел по пути сюда, с правой стороны за металлической оградой стояла большая икона Божьей матери с младенцем на руках и две восковые свечи по бокам.
Это было как раз такое место, где тебя не видят посторонние любопытные глаза и появляется желание опустится на колени и поговорить с Богом. Такое желание появилось и у Марата.
Прежде чем пуститься в обратный путь, он постоял у обрыва возле часовни, полюбовался открывавшимся отсюда видом и стал спускаться вниз.
Тропа выписывала крутые повороты, но идти вниз было намного легче, и там, где она скрывалась в густом и темном сосновом лесу, он увидел, что наверх поднимается еще какой-то любопытный турист. Это была Беата.
Виктор смотрел через иллюминатор, как постепенно приближается земля. Уже видны были бегущие внизу по дорогам автомобили, черепичные и жестяные крыши домов, блестевшие зеркалами небольшие озера. Двигатели самолета натужно загудели, и самолет стал еще быстрее приближаться к Земле. Яна опять, как и по пути на Крит, вцепилась в его руку и напряженно молчала в ожидании посадки, а Виктор нежно поглаживал ее по руке.
Вскоре самолет уже подруливал к аэропорту с огромными яркими буквами «Рига».
На следующий день, плотно позавтракав овсяной кашей, которая ему четко напомнила, что все хорошее обязательно когда-нибудь кончается, Виктор отправился на работу, к станку. Разница между тем миром, где ему посчастливилось побывать, и повседневной реальностью была настолько велика, что просто хотелось плакать (что сразу же и сделала его жена, как только за ним захлопнулась дверь). Первым из знакомых, кого он увидел по пути на завод, был старый приятель Гунча Китнер. Тот был с небольшого похмелья и полон впечатлений, как провел предыдущий день, которыми не преминул сразу поделиться:
– Вчера так хорошо с ребятами посидели! Пили красное французское, и голова сегодня свежая!
Эта незатейливая радость приятеля еще больше повергла Виктора в уныние от реальности, в которую он снова попал. До завода он шел молча и с тоской слушал о вчерашних похождениях Гунара. Потом тот прервался и спросил:
– Да! Совсем забыл, как ты съездил-то?
Рассказывать не хотелось.
– Нормально! Как в отпуск ездят. – И Виктор замолчал.
Целый день перед его глазами мелькал шпиндель токарного станка, и раскаленная стружка ударялась в защитную маску. Но мысли его были далеко-далеко отсюда.
В шесть часов вечера он переоделся и вышел за проходную. Начиналась привычная для него жизнь.
Вечером, за привычной кружкой чая, они обсуждали с женой минувшую поездку. Тогда они на многое, казалось, не обращали внимания, а сейчас из памяти всплывали даже мелочи. Дети с интересом слушали о том сказочном месте, где всем было так хорошо, и мечтали однажды обязательно там побывать.
– Буду учиться на отлично, чтобы заработать много денег и ездить по всему миру, – задумчиво произнес сын.
Виктор погладил его по голове: «Молодец!» и вспомнил Вовку Перцева, который получал одни тройки и двойки, еле-еле окончил школу, а потом его отец, профессор политехнического института, устроил его в военное училище, и сейчас тот раскатывает по всему миру, не страдая от плохих оценок. А Толик Большаков, что был круглым отличником, подметает улицы в центре города. Но эти мысли Виктор не высказывал вслух, надеясь, что его малыш сможет вырваться из замкнутого круга не благодаря какому-то знакомству или сумасшедшему везению.
– А, может, и вправду все от генов зависит? Родился в семье токаря, значит, где-то внутри тебя сидит потомственный рабочий, и как ты ни учись, будешь или болванки таскать, или гайки крутить! Да нет, вранье это все, и про гены, и про все остальное, о чем ученые разглагольствуют. Видно, очень хотят, чтобы их дети обязательно пошли по их стопам, а другие даже и не думали. Вранье все это! – подытожил он свои рассуждения и стал снова вспоминать прекрасное время на Крите.
