Как мог относиться ко всему этому человек, не переставший считать себя русским? Он должен был ненавидеть людей, которых хорошо знал и которых любил, но отнесенных властями к «врагам народа». Он воспринимал советизацию как корку заживающей болячки, которая закрывает кровоточащую рану — а раной являлась вся Россия. И многие граждане и гражданки в этой стране, перелицованной в СССР, особенно молодежь, больше походили на мутантов, чем на разумных людей. Русский человек был обязан любить власть, глумящуюся над дорогими его сердцу воспоминаниями. Он должен был ходить на манифестации в дни т. н. революционных праздников и орать во всю глотку лозунги, которые превращались в многоголосое эхо выкриков начальника, взгромоздившегося на трибуну. Он волей-неволей ощущал себя иностранцем, живущим на своей родной земле, и начинал понимать, что тихо ненавидит изменившуюся до неузнаваемости страну, в которой вынужден проживать. Ему было плохо и тяжко в советизированной России, не хватало ни земли, ни воздуха на ее просторах. Он не хотел служить хулителем православия или доносчиком, как не желал быть прихожанином псевдоцеркви. Он стремился сберечь свою душу, но его принуждали к клевете и заставляли кощунствовать. Фактически, он мог находиться в социуме, лишь погубив свою бессмертную душу, наплевав на свою честь и на свои представления о человеческом достоинстве.
Подчинение всех искусств, не говоря уже о СМИ, задачам пропаганды строительства коммунистического общества, крайне усложняло жизнь «авангардистам» и «босякам». Противопоставление аристократической культуре не могло состоять только в низвержении столпов и развенчании основ, но и заключалось в создании пролетарской культуры. А для этого требовалось главное — новый стиль и новые персонажи исторического процесса. Генерация «босяков» (Горький, Скиталец, Приблудный, Бедный и прочие) сложилась еще в дореволюционные годы и «говорящими» псевдонимами свидетельствовала о своей нелегкой доле при царизме. Наиболее заметную фигуру этой генерации — Горького, впавшее в творческое бесплодие, власти объявили «великим пролетарским писателем». М. Булгаков в романе «Мастер и Маргарита» создал типичный для того времени образ рифмоплета-босяка под именем Иван Безродный, который пообещал Мастеру не писать больше плохих стихов. А других стихов И. Безродный складывать просто не мог.
Что касается «авангардистов», то они первоначально выступали одним из самых активных отрядов коллаборантов при оккупационном режиме. В годы гражданской войны участвовали в рейдах агитпоездов или агитпароходов, сочиняли примитивные агитки («Мы назло всем буржуям, мировой пожар раздуем!»), или рисовали плакаты в духе: «Смерть контрреволюции!» Они (в первую очередь, это относятся к людям, которые называли себя «поэтами» и «художниками») чувствовали себя революционерами в искусстве, Но безграничная свобода самовыражения, на чем настаивали «авангардисты», на самом деле оказывалась сплошным кривлянием или озорством. Ленинизм, как организатор глубочайшей смуты в стране, естественно, всемерно поощрял смутьянов. Но возводимая в стране псевдоцерковь, уже не могла оставаться равнодушной к глашатаям хаоса. Как и любая другая церковь, молодое советское государство взыскало не столько смятения умов, сколько вековечный порядок. И потому ожидало появления более прочных конструкций, нежели сумбурные футуристические пассажи или театрализованные мистерии и фантасмагории.
Само собой разумеется, что пролетарская культура была такой же фикцией, как и диктатура пролетариата, — всего лишь игрой слов. По истечении века после ее громокипящих манифестов и прочих заявлений совершенно невозможно рассмотреть в той культуре ни вершин, ни даже плоскогорий. Зияющий прогал или провал не может являться культурой, потому что там нет ничего, что следовало бы возделывать. И чем следовало бы гордиться. Совсем другое дело — социалистический реализм, опирающийся на научный метод производства произведений искусства. Здесь есть определенная платформа, существует и четкий заказ властей. Опираясь на метод, можно возводить довольно прочные конструкции и, тем самым, совершить переход от карикатур и гротесков к более правдоподобным образам и образцам. Для масс, превращенных в месиво, преимущественно багряных тонов, социалистической реализм, в качестве способа наиболее убедительного восприятия окружающей действительности, полностью заслоняет саму действительность. Можно презирать агитпроп, можно его ненавидеть, но нельзя отрицать его достижений на поприще обезличивания и выведения породы «одномерного человека».
