В произведениях, соответствующих требованиям сугубо научного метода социалистического реализма, фрагменты действительности вполне узнаваемы, зачастую передаются со скрупулезной точностью, но эти фрагменты непременно выстраиваются в соответствии с «линией партии» или старательно нанизываются на «тему труда», как пойманные рыбаком пескари на кукан. Беллетристика («красивое письмо») однозначно уступает место суконносермяжному слогу, с которым тесно корреспондируют кряжистые памятники и картины, осененные светом «новой зари». Усилиями рифмоплета, лозунг раздвигается, как меха гармони. Череда строчек, поясняющих значение того или иного призыва или предупреждения, служит чем-то вроде штакетника, отделяющего тротуар от газона. Если «авангардисты» сосредотачивали свои усилия на разрушении привычных контуров и форм, то «соцарт» смело лепит из биомассы и человекомесива гладкие образы строителя коммунизма или тиражирует хорошо узнаваемые профили вождей, или содержит дидактические наставления.
Схожая ситуация наблюдалась и в фашистских странах: только вожди там были другие и более напористо славили героизм отважных воинов. Фашистскую идеологию питали совсем иные архетипы, а ее стержнем, в отличие от марксистского интернационализма, являлось единство нации, вытекающее из общности «крови» и «почвы». Но, на практике, стилистка музыкальных, литературных, живописных и скульптурных работ, выпестованных разными тоталитарными режимами, удручающе схожа между собой. Архитектурный облик возводимых зданий в Москве или в Берлине также устраивал своеобразную перекличку. Искусство, в качестве пропаганды «здорового общества», ориентированного на возведение, как минимум, тысячелетней империи, обнаруживало в разных тоталитарных странах одну и ту же эстетику обиженных умом и обойденных Божьей милостью деятельных кретинов, но отнюдь не отражало умонастроений в обществе, насилуемом той или иной псевдоцерковью.
А в либерально-демократических странах искусство склонялось к дегуманизации. После Первой мировой войны, с которой, собственно, и началась эпоха применения оружия массового поражения и восстания масс, «герой» умер. Герой действительно не может противостоять наползаниям ядовитого тумана или взрывам сверхмощных артиллерийских снарядов, или мнению многотысячной толпы, собравшейся на городской площади. Герой, в качестве потомка рыцаря без страха и упрека, являлся продуктом аристократической культуры. Предпринимательская среда выдвинула в первые ряды общества, каких угодно успешных людей, но только не героев. Герой остался жить лишь в тех произведениях XX в., которые были обращены к давно минувшим эпохам: в современном обществе ему не находилось места. Творческим личностям современная жизнь казалась пошлой и бессодержательной. Обломки, осколки и лоскуты стали объектами эстетизации, устраняя грань между мастерством и шарлатанством.
В СССР такое искусство стали считать «буржуазным», а в Германии — «дегенеративным». Как уже упоминалось в начале этого эссе, марксизм возник вследствие кризиса христианского сознания и аристократической культуры. Фашизм также являлся продуктом этого кризиса. А нацизм, к тому же, выступал болезненной реакцией на стремление марксистов раздуть «мировой пожар». Но этико-эстетический кризис в универсальном мире, был очевиден. И вызван он был отнюдь не возникновением человеконенавистнических доктрин, а в первую очередь, торжеством «среднего класса», буржуа-бюргера.
