Когда же я и матушка проснулись рано утром, отец уже уехал в свою мастерскую. Во время домашних хлопот, я и матушка не сказали друг другу ни слова. Мне тогда было очень стыдно, ибо была уверена, что ссора случилась из-за меня. Лишь пару раз маменька кинула на меня очень странный взгляд, который я никак не могла понять. Тогда я ещё не подозревала, что за ужас скрывался в её глазах.
Закончив с утренней работой раньше, чем рассчитывала, я на трамвае уехала в мастерскую батюшки. Едва стоило зайти во внутрь, как я услышала ласковое обращение папеньки: "Здравствуй, радость моя." Однако в мастерской никого не было, что показалось очень странным. Внезапно я вспомнила, как мы любили тут в прятки играть, когда я была маленькой. Вспомнив это, я стала бродить по мастерской в его поисках. Я обыскала каждый угол, но так его и не нашла.
— Ладно, папенька, я сдаюсь, — мне пришлось признать своё поражение, — Где ты?
— Наверх посмотри, радость моя.
А папенька с помощью каких-то странных присосок, которые были закреплены на руках и ногах, находился на потолке.
— Это моё новое изобретение, — объяснил он, — Точнее это заготовка для моего нового изобретения.
Я не смогла сдержать улыбку вместе с хихиканьем. А батюшка тем временем осторожно спустился по стеночке. Сняв присоски, он сделал запись в тетради. Когда же наши взгляды снова встретились, меня снова нахлынули воспоминания о ссоре. Поняв это, отец тяжело вздохнул и прижал меня к себе. Слёзы невольно потекли из моих глаз.
— Прости, батюшка, — проскулила я, — Я не сдержалась.
— Да полно тебе, радость моя. — прошептал отец, улыбнувшись, — Я уж боялся, что скоро у тебя крылья аки у ангела вырастут. Как же я рад, что ты обычный человечек со своими слабостями.
— А матушка этому не очень рада. Почему она так?
— Я сам не могу понять, когда она успела так измениться… — папенька сделал небольшую паузу, а затем добавил, — В любом случае, это мой крест, а не твой. И запомни, Анечка: абсолютно безгрешны только младенцы. Знаешь, я должен признаться тебе: я сам был вынужден нарушить своё же правило.
— И какое же?
— К сожалению, не все мои изобретения приносят добро. Порой я невольно создавал кошмарные вещи, и моё малодушие не даёт их мне уничтожить. Поэтому я и купил сейф, чтобы прятать их от очень плохих людей.
— Ты имеешь в виду господина Штукенберга?
— А… Андрей Аристархович… Анечка, с ним всё намного сложнее. — вдруг отец, отстранившись от меня, сменил тему, — Ой, я совсем забыл! Я ведь обещал отнести госпоже Елизаровой кое-какие бумаги. Анечка, можешь их отнести ей домой, пока она не уехала. Просто я сейчас очень занят.
Я утвердительно кивнула. Забрав конверт, я подошла к входной двери и повернулась к батюшке.
— Не волнуйся, радость моя. — сказал он мне, — Бог даёт испытание для человека, которое он может преодолеть. Только не держи зла на матушку, она тоже желает тебе добра, но по-своему.
Улыбнувшись я покинула мастерскую.
Госпожа Елизарова жила рядом, поэтому я быстро отдала ей конверт. Возвращаясь обратно, я думала над словами отца. Он всегда во всех искал добро, даже в тех людях, которые считались потерянными для общества. Кто ж знал, что эти слова станут последними в его жизни.
Мне осталось только перейти через дорогу, чтобы добраться до мастерской, как вдруг… Вдруг прогремел взрыв. Его волна отшвырнула меня и других прохожих назад. Я очень больно ударилась спиной, из-за чего не чувствовала собственного тела. В ушах зазвенело, и мне начало казаться, что воздуху не хватает. Последнее, что я увидела перед тем, как потерять сознание от болевого шока, это перепуганные люди и всполох огня.
Я смутно помню те дни, когда я пролежала в госпитале. Скажу только, что о смерти батюшки мне сообщили не сразу.
На второй день меня навестил отец Василий. Он начал из далека, якобы моя матушка плохо себя чувствует, поэтому не может меня навестить. Когда же я спросила об папеньке, отец Василий растерялся. Он пытался подобрать слова, однако я всё понял по его глазам. Из моих уст вырвалось: "Не делайте из меня дуру! Кто выживет в таком взрыве?", — затем, уткнувшись в колени, я зарыдала. Всё, что мог сделать отец Василий, это лишь обнять меня в знак утешения, однако легче мне этого не стало.
Меня выписали в день похорон отца. Во время отпевания мой взгляд метался то к закрытому гробу, то к маме. Она смотрела в одну точку и ни на кого не обращала внимание. С тех пор, как батюшка умер, мама не разу не заплакала. Я тогда подумала, что каждый переживает горе по-своему. Я же во время отпевания чувствовала себя вне времени и пространстве. Все звуки были приглушёнными для меня, а цвета тусклые. Я даже не помню, как дошла до кладбища.
