Эпизод падения я уже вряд ли вспомню, поэтому могу только догадываться, как мне удалось спастись. Не исключаю, что я именно в этот момент впервые использовала ремень с тросами, который почти всё время был на мне. Другого внятного объяснения найти за эти годы не получилось. Но не в этом суть…
Вначале были пустота и покой. Никого нет, кроме тебя и твоей жизни. Смотришь её, аки синематограф. Думаю, так всё и происходит после смерти. Нет ни рая, ни ада. Ты наедине лишь с тем, что натворил за свою жизнь. И чем ближе конец, тем эта странная фильма становилась более тусклой. Когда же она закончилась без надписи "Конец", звук шуршания плёнки сменился на треск огня в печи. Затем вспыхивает яркий свет.
Перед моими глазами бревенчатый свод крыши. Я его разглядывала до тех пор, пока до меня не дошла мысль о том, что я вернулась в царство живых. Теперь оставался вопрос: где я нахожусь? Как только я попыталась пошевелить рукой, меня пронзила адская боль, из-за которой из моих уст вырвался крик, заставивший окончательно прийти в сознание. И он не остался без внимания.
Перед моим взором появилась девочка крестьянка, судя по обручу, который украшал светлую косу, белой рубахе и синему сарафану. По возрасту она была не намного моложе меня. В её руках был берестяной стакан.
— Здравствуй, девица. — девочка поднесла стакан к моим губам, — Это должно облегчить боль.
Немного посомневавшись, я выпила маленькими глоточками отвар и стала ждать, когда боль притупится. Затем девочка удалилась с поля моего зрения. Пока её не было, я повернула голову, чтобы осмотреться. Я лежала на кровати в горнице, освещённая лишь огнём из печки. За окнами был ясный вечер со множеством звёзд. Тишину нарушало ауканье сов вдалеке. Вскоре девочка вернулась, но она была уже не одна. С ней был высокий тучный мужчина с рыжими волосами и бородой.
— Батюшка, я же говорила, что она придёт в себя! — произнесла девочка, а затем обратилась ко мне, — Ты целую неделю пролежала без сознания.
— Я и Вера нашли тебя у подножия горы, когда собирали травы, и отнесли в нашу слободу. — объяснил мужчина, — Акулина — наша знахарка — когда осматривала тебя, сказала, что ты "родилась в рубашке". При таком падении твой череп и позвоночник остались целы, а вот ноги и руки, конечно, пострадали.
— Ещё Акулина сказала, что если ты выживешь, то есть шанс того, что ты снова будешь ходить, — докончила Вера, — Но ты не волнуйся, мы тебе поможем. У нас в Белянской слободе все помогают друг другу.
— Поможем, чем сможем. Меня зовут Гаврил. — представился мужчина, — Судя по паспортной книжке, которую я нашёл в твоей сумке, тебя зовут Анна.
Я утвердительно кивнула. Так началась первая глава моей новой жизни.
Первые три месяца я была прикована к постели. За мной ухаживала Вера: кормила, мыла и даже сама мне сшила несколько красивых рубашек и сарафанов. Она много рассказывала об укладе жизни в Белянской слободе, но прочувствовать его получилось только, когда Гаврил, который в слободе выполняла обязанности ключника и плотника, соорудил для меня кресло-каталку, и я уже могла гулять в сопровождение Веры.
В Белянской слободе люди жили практически в изоляции от внешнего мира, огородившись большим деревянным забором. Старейшины на каждом народном собрании говорили, что так жителям будет проще следовать божьим заповедям.
Когда Вера выводила меня на прогулку, местные девушки, странно посматривая на меня, шептались друг с другом, а женщины постарше плевались, когда думали, что я их не вижу.
— Твоё падение с неба самое обсуждаемое событие тут за последние месяцы. — объяснила мне Вера в одну из многочисленных прогулок.
Кстати, отношение между мужчиной и женщиной в слободе несли очень патриархальный характер. На каждом семейном участке стояли по две избы. В двухэтажной жили мужчины, а в одноэтажной — женщины. Жена Гаврила умерла много лет назад при родах, поэтому Вера была единственной хозяйкой в женской избе.
— Как-то даже немного неловко. Вся изба тебе принадлежала, а тут я площадь занимаю. — однажды заметила я в шутливой форме.
— Ну что ты, Аня. Я рада, что у меня появилась такая подруга как ты. Тем более, что большую часть дня я провожу в мужской избе: убираюсь и готовлю.
Июль 1911 год.
И вот год спустя, когда моё тело уже более-менее восстановилось после падения, я встала перед выбором: как жить дальше? Отец в могиле, а мать в лучшем случае на каторге или в сумасшедшем доме. В Александрограде меня никто не ждал. Живя и работая в Белянской слободе, я смогла пережить своё горе и найти счастье, а Гаврил и Вера стали для меня новой семьёй. Я решила остаться в слободе. Однако всё было не так просто.
Я встретилась с неоднозначной реакцией, когда сообщила о своём решении. Вера настолько сильно этому обрадовалась, что крепко сжала меня в своих объятьях. А вот Гаврил эту новость воспринял более насторожено.
— Ну что ж, я поговорю со старейшинами, — неуверенно произнёс он, — А сейчас идите работать.
